Академия. Начало

И если вы думаете, что я могу пойти к ним и заявить: «Мне нужны деньги для моего приятеля Гэри Селдона» – и они мне отвалят хотя бы четверть нужной суммы примерно этак годика через два, вы жестоко ошибаетесь. Этого не будет. – Пожав плечами, он добавил более мягко: – Поймите меня правильно, Гэри. Я бы хотел помочь вам, если бы только мог. А особенно мне бы хотелось вам помочь из-за вашей прекрасной внучки. Вот я смотрю на нее и готов отдать вам все, что у меня есть, все деньги… если бы они у меня были.

– Агис, – сказал Селдон, – если я не получу субсидию, психоистория обречена на гибель – после сорока лет трудов.

– Но она же все равно зашла в тупик после сорока лет трудов, так зачем же так сокрушаться?

– Агис, – сказал Селдон, – значит, мне нечего больше делать. Нападали на меня только потому, что я психоисторик. Люди считают меня вестником несчастий.

– Вы предрекаете беды, Ворон Селдон. Я же вам говорил.

Селдон с трудом поднялся:

– Значит, мне конец.

Ванда встала рядом с дедом, прислонясь головой к его плечу.

Но, когда Селдон повернулся, чтобы уйти, Император вдруг сказал:

– Погодите, погодите. Я вдруг вспомнил одно стихотворение…

– Что это значит? – хмуро спросил Селдон.

– Это значит, что, хотя дела в Империи идут из рук вон плохо, в ней все равно есть богатые люди. Почему бы не обратиться к кому-нибудь из наших меценатов? У них нет своего парламента, и они могут, если захотят, просто взять и выписать чек.

– Мистер Биндрис, – сказал Гэри Селдон, протягивая руку для приветствия, – я так рад возможности видеть вас.

– Это приятно. Следовательно, вы слышали о психоистории.

– О да, какой интеллигентный человек о ней не слышал! Не скажу, конечно, чтобы я что-то в ней понимал. А кто эта юная леди с вами?

– Какая красавица! – причмокнул Биндрис и почтительно поклонился Ванде. – Но рука у вас, милочка, по-моему, тяжелая, а?

– Вы преувеличиваете, сэр.

– Не думаю, не думаю… Ну, прошу садиться, и скажите мне, что я могу сделать для вас.

Биндрис сделал широкий жест, указывая на два удобных широких кресла, стоявших у письменного стола. И кресла, и сам украшенный резьбой стол, и широкие двери, которые разъехались при приближении гостей, и сверкающий, выложенный обсидиановыми плитами пол кабинета Биндриса – все было роскошное, восхитительной, тонкой работы. Но Биндрис на этом роскошном фоне выглядел совсем невыразительно – маленький, желтолицый.