Загнал машину за ворота, вылез, вдохнув всей грудью наполненный ароматами летнего разнотравья воздух, какой был только за городом. Именно из-за этих ароматов весной и летом, ярких, радующих глаз красок осенью и нетронутой, слепящей белизны снега зимой он и выстроил дом именно здесь, сознательно отказавшись от преимуществ городской жизни, близости магазинов, ресторанов и никогда не затихающей суеты хоть и небольшого, но все-таки «полиса», пусть и без приставки мега. Работать в городе он мог, жить – нет.
Дом встретил его тишиной и прохладой, впрочем, как всегда.
Выстроенный по проекту очень хорошего архитектора, он не требовал кондиционирования воздуха даже в очень сильную жару. Нет, кондиционеры в нем установлены, конечно, вот только за те пять лет, что Дмитрий здесь жил, включал он их, от силы, три раза. Воздух в доме был «живой», пахло все тем же разнотравьем, и немного рекой, которая была неподалеку.
Дмитрий переоделся в широкие полотняные штаны, подвернул брючины, быстро пожарил себе стейк, нарезал помидоров и черного хлеба, уселся на крыльце, как был, босиком и без майки, сделал глоток сухого вина из пузатого бокала, на мгновение закрыл глаза.
Хорошо-то как, господи!
Впервые за последние три дня он позволил себе расслабиться, чувствуя, как напряжение стекает по позвоночнику, одеревеневшие мышцы становятся мягкими, а голова чуть звенящей от чувства покоя. Что бы ни готовил завтрашний день, сегодняшний заканчивался, и ничего плохого в нем не произошло. С тем, что случится завтра, он обязательно разберется, в этом Дмитрий был совершенно уверен.
* * *1825 год
Рубин Цезаря не принес ему счастья. Впрочем, с той минуты, как Александр Штольцен взял его в руки, он был совершенно уверен, что так и будет. От этого камня исходила такая мощная волна дьявольского искушения, что Александр Францевич даже не пытался противостоять соблазну.
Он вспоминал строки из письма мужа своей сестры, человека, честь которого ни разу не была подвергнута сомнению – за всю жизнь он совершил только один бесчестный поступок: спрятал рубин, оброненный императрицей, и никому про это не сказал.
Когда он прочитал письмо, у Александра Францевича еще оставалось удивление, что его зять Карл Иванович фон Гессен мог поступить столь опрометчиво. Но после двух лет мучений, которые терзали его самого до того, как он все-таки решился проверить тайник, и момента, когда розоватый отсвет камня упал на его ладонь, Александр Францевич ничему уже не поражался.
