Поможете?
Беседина полоснула его взглядом, неожиданно тяжелым, неприязненным.
– Если вы не против, давайте продолжим работать, Дмитрий Михайлович, потому что у меня назначена еще одна встреча, и я не хочу на нее опаздывать. И, кстати, ваши предки никак не могли положить в печь ту коробочку. Она не ваша, что бы вы себе не думали.
– А я ничего такого и не думаю, – заверил ее Дмитрий. – Но почему Штольцены не могли положить это в тайник?
– Дом действительно перешел к Яковлеву в шестидесятых годах девятнадцатого века, а монпансье «Ландрин» стало продаваться в московской кондитерской Григория Елисеева, откуда и разошлось по всей России, только в начале двадцатого века.
"
"Открыв рот, как ребенок, попавший в передвижной цирк, где показывали бородатую женщину, Дмитрий смотрел на Беседину, обладавшую воистину энциклопедическими знаниями. И как это все помещается у нее в голове? Сглотнув, он хрипло сказал:
– Да, Елена Николаевна, пожалуй, вернемся к работе.
* * *1905 год
Бывший консул России в Швеции Павел Дмитриевич Балуевский, отозванный на Родину по состоянию здоровья, сидел в своем доме, купленном для семьи пять лет назад, незадолго до отъезда на чужбину, и размышлял.
Будучи человеком деятельным, своей внезапной немощью он был раздражен до крайности, а потому искал хоть какое-то занятие, которое могло бы его увлечь.
В Стокгольме он перенес первый приступ грудной жабы, после которого был вынужден оставить службу, и уже здесь, дома, второй приступ чудом не свел его в могилу. Из всех удовольствий жизни остались лишь медленные прогулки, во время которых Павел Дмитриевич с трудом мог преодолеть не более километра, после чего вынужден был долго отдыхать, справляясь с одышкой.
Да еще задушевные беседы с давним другом, городским главой Николаем Пантелеевичем Яковлевым, чей дом находился метрах в восьмистах от особняка Балуевского, что давало возможность отдышаться от ходьбы за чашкой ароматного чая, а после интереснейшего разговора в кабинете Николая Пантелеевича тронуться в обратный путь. И расследование, которое затеял Павел Дмитриевич, чтобы не дать заплесневеть мозгам.
Поводом для него стали мемуары графа Курта фон Стедингка, дважды служившего послом Швеции в России. И хотя было это за сто лет до аналогичной службы самого Павла Дмитриевича, к мемуарам он приступил с интересом, решив заодно попрактиковать и свой довольно недурной шведский. Они, впрочем, были скучными, написанными сухим казенным языком и состоявшими из сплошных дат и перечня мероприятий.
