Аленький цветочек

Жалюзи, правда, не перекрывали свет полностью, лишь нарезали его на тонкие полосы: люди за длинным столом щурились и двигали головами, пряча в тень то один глаз, то другой, поскольку оба спрятать не удавалось.

В настоящий момент в кабинете, кроме самого директора, присутствовали всего трое. Происходил «разбор полётов» по поводу ЧП, имевшего произойти в обеденный перерыв. Академик, за свою долгую жизнь видевший многих и многое, сидел к свету спиной и рассматривал «воюющие стороны».

Вот Андрей Александрович Кадлец.

С ударением на «а». У него вид человека, намеренного любой ценой исполнить свой долг. Он сам понимает, что меры, которые он предложит, будут скорее всего, как сейчас говорят, непопулярными. Ну так что ж! «Прежде думай о Родине…»

Профессор Звягинцев всклокочен ещё больше обычного, он готов за своих подчинённых на амбразуру (на пенсию, на укрепление сибирского филиала – нужное подчеркнуть). Он то и дело нервно проводит рукой по волосам, думая, наверное, что приглаживает их, но на самом деле седые пряди лишь окончательно поднимаются дыбом…

…И заместитель по режиму Скудин, как обычно, непроницаемо-хмурый.

Он единственный из троих, кто сидит совершенно неподвижно и не щурится от яркого света. Академику трудно избавиться от мысли, что именно так, замерев в сосредоточенной готовности, выжидает на своей позиции снайпер.

А в геометрическом центре далеко не любовного треугольника, на столе, сиротливой кучкой – три конфискованных пропуска.

Как гласила беспристрастная хроника событий, вначале заместитель директора по общим вопросам отлучил от рабочего места одного только Крайчика, но двое других – Башкирцева и Головкин – устроили такой тарарам, что карающая длань не миновала и их.

Причём Башкирцева свой пропуск Кадлецу не отдала, а швырнула (хорошо не в физиономию, а всего лишь под ноги). За это Андрей Александрович хотел уже изменить провинившимся «меру пресечения», вплоть до заключения в запираемую подсобку… и заключил бы, но тут в вестибюль вышел Иван Степанович Скудин. И быстренько исчерпал ситуацию, в шесть секунд выгнав мятежных гениев вон. Пока те уже вовсе не обессмертили свои имена.

Теперь вся троица маялась снаружи, избрав наблюдательным пунктом блинный ларёк у дороги, и зябла на мартовском ветерке, ожидая решения своей участи. Иссяк бунтарский запал, выкипел адреналин, и было им, должно быть, хреново. Четверть часа назад к ним присоединились Глеб и Женя с Борисом, сдавшие боевое дежурство.