— Потому как скоро и звонить будет некому! — рявкнула она озлоблено. — Я «заказала» тебя, Мелкая!
Ольга пошатнулась, с трудом удерживая равновесие. Душа ушла в пятки.
— Ты… что? — прижав мобильный телефон подбородком к плечу, она двумя руками удерживала балансирующую на краю полки книгу.
— Скоро ты сдохнешь, — спокойно и слащаво доложила сестра. — Я прокляла тебя и твой род до самого седьмого колена. Вот! Трепещи и бойся!
Голова закружилась; подступила тошнота. Светлана из тех, кто слов на ветер не бросает.
— Так это ты?!.. — задохнулась Ольга от негодования. Вынужденная вести себя тихо и стоять в неудобной позе, она не могла дать волю чувствам. — От тебя пошло проклятие?!
— От тебя, — ответили ей с пьяным смехом. — Я ненавижу тебя всю свою жизнь, поганка ты древовидная, — старательно выцедила из себя женщина. — Ты такая умненькая, чистенькая, правильная — тьфу!
Ольге захотелось немедленно сбросить вызов, закончить то, ради чего она в церкви и перезвонить сестре позже.
Однако, зная её скверный характер, засомневалась. Та может больше не поднять трубку. Ни при каких условиях. Не потому, что праздник в разгаре и она пьяна, а потому, что чёрное дело сделано и Светлану больше ничего с Ольгой не связывает.
— Почему тридцать шесть? — просипела она в трубку. Заёрзала — болели поджатые колени.
Туго соображая, Светлана медлила с ответом.
— А-а, — вспомнила она, — это моя такая изощрённая месть воровке. Тебе же тридцать три будет? И останется тебе прожить три года, три месяца и три дня, — напыщенно разглагольствовала она, смакуя каждое слово.
Рассмеялась: — Мы же с тобой любим циферку «три». Помнишь? Три поросёнка, три медведя, три девицы под окном, три головы у Горыныча, три желания…
— Хватит, — поморщилась Ольга. Молчаливые слёзы покатились по щекам. — А январь? — вспомнила она. Руки затекли; время поджимало. Заторопилась: — Почему январь? Как ты это сделала?
— Я так хочу и точка! Как же я тебя…
— Ничего у тебя не получится! — крикнула Ольга, не сумев сдержать прорвавшееся омерзение и презрение.
— Кляни, кляни да на себя бери! — кричала она на лету, сопровождаемая влажным треском гнилого дерева, грохотом обломанной столешницы, звоном цепей, лязгом металла.
На лицо хлопнулось что-то сырое, липкое, с запахом плесени и прогорклого оливкового масла.
А с высоты неслось:"
"— На белом-белом покрывале января
Любимой девушки я имя написал…
— Не получится у тебя ничего.
