Туда, где ему было хорошо.
– Знать бы ещё, где это было? – скептически фыркнул старик.
– Помните, в деле было написано, что он очень летать любил? Может, стоит дать ему остатки его мотоплана, помочь с запчастями, и пусть развлекается. Кто знает, может, пока собирает его, чего и вспомнит. Вы же сами говорили, он в тире аж сиял от счастья.
– А может, это и мысль, – задумчиво отозвался старик. – Кстати, а где эти бренные останки находятся?
– У нас, на базе. Если прикажете, я позвоню, прикажу, чтобы привезли, – с готовностью отозвался штабс-капитан.
– Действуй. А то после таких заявлений как бы он в петлю не полез, – решительно кивнул старик и, прибавив шагу, принялся догонять Пашку.
Войдя в свой номер, Пашка упал на диван лицом вниз и, сжав руками подушку, отвернулся к стене. Без стука войдя в комнату, Художник осторожно присел в кресло и, помолчав, негромко сказал:
– Ты это, слышь, тёзка, не расстраивайся особо. Ещё ничего не кончилось. Ты просто отдохни пока. А чтобы было чем руки занять, я велел тебе твой мотоплан привезти.
Ну, точнее то, что от него осталось. Сам понимаешь, дело то было серьёзное. Мастерская у Агафоныча есть, если что из запчастей потребуется, просто охранникам скажешь, привезут. Я распоряжусь. Ты, главное, себя в руках держи.
– А зачем? – неожиданно спросил Пашка. – Вы же слышали, это неизлечимо. Или вы даже своим головастикам не верите. А я думал, что у вас в конторе только лучшие специалисты. Решил, если они не смогут, значит, действительно хана, – грустно усмехнулся он, поворачиваясь к старику.
– Какая хана? Какая там к бениной маме хана?! – неожиданно зарычал Художник, вскакивая на ноги. – Ты чего, тёзка? Совсем охренел? Забыл, что пока жив, никакой ханы быть не может?
– Не ори, дядя Паш, – тихо попросил Пашка. – И так голова после их тестов раскалывается.
– Извини, – тихо буркнул старик, возвращаясь на место. – Просто я никак не могу поверить, что парень, переживший детский дом, армию, смерть наконец, готов вот так просто сдаться, лишь потому, что ничего не помнит.
Ты же спецназовец, чёрт тебя побери!
– И что? Если спецназовец, значит, не имею право на жизнь, на эмоции? Я человек. Прежде всего человек. А уж потом всё остальное.
– Так ведь никто и не спорит, – развёл руками старик. – Но, будучи в прошлом спецназовцем, ты просто должен уметь держать удар.
– Держать удар? – растерянно переспросил Пашка. – А не много ли ударов на одного человека? Ни детства, ни молодости, а теперь не только лицо, ещё и память потерял.
