Он широко расставил локти, словно опасался, что Гречков прочтет записи – видимо, весьма тайные и потому неразборчивые.
Подобные мысли появлялись в голове Германа Васильевича, чтобы тотчас исчезнуть. Странная пустота, не свойственное прежде равнодушие наполняли все его такое огромное и такое хрупкое тело. Он глядел на бумаги, на доктора, примечая, что и тот нездоров – желтоват, измят, словно пережеван. И белый халат, накрахмаленный и жесткий, сидит на нем криво.
– В больничку… потом как-нибудь.
Прежде Герман Васильевич просто заткнул бы этого нелепого человечка рыком, а то и взглядом.
Теперь же вдруг стало неудобно.
– Ты мне выпиши чего-нибудь, – Гречков погладил сердце, которое чувствовал остро, живо. Оно то колотилось, вызывая дурноту, то вдруг затихало. А ночью он проснулся оттого, что сердце молчит. Во всяком случае, именно так ему показалось. И он, напуганный, принялся шлепать себя по груди, пришептывая:
– Давай же…
И сердце зашевелилось. Позже, конечно, Гречков осознал, что все-то ему привиделось.
И остановившееся сердце, и страх, и Полинкино пустое место. Не бывало такого, чтоб Полинка уходила. Не ночью.
Не от него.
А доктор, вдруг осмелев, выпрямился и заговорил:
– Герман Васильевич, вы всегда игнорировали мои советы, и, к своему стыду, я с этим мирился. Но сейчас… ваше состояние еще не критично, однако кризис способен наступить в любой момент. Малейшее волнение спровоцирует инфаркт. А в вашем возрасте, в вашем состоянии не так легко будет с ним справиться.
Я настаиваю…
– Вчера в моем доме убили человека, – Герман Васильевич вцепился взглядом во взгляд врача.
Вот ведь дело, врач за последние пять годков не менялся, а Гречков не помнил его имени. На двери-то табличка была, и на халате тоже, однако зрение отказывало, и сколько ни пытался Герман Васильевич прочесть написанное – не получалось. Буквы плыли.
А зрение-то у него хорошее. Единица. Была когда-то.
– Убили. Ножом. Кровища… Сколько в человеке крови? Говорят, что четыре литра… по-моему, больше.
Всю залу залила. И на меня брызгало. Я не слабонервный, но тут чего-то… нехорошо.
Он снова потер грудь, прислушиваясь к ритму.
– И вот ведь ладно бы, чтоб чужие… свои же. Всех знаю. А выходит, что и не знаю. И как быть-то?
– Оградить себя от стресса, – сказал врач, глядя уже с жалостью. – С убийством пусть полиция разбирается."
"– Разберутся, как же… – Герман Васильевич поднялся, опираясь на край стола.
