– А оно было?
Лере пожала плечами. Мотнула головой и, запустив пальцы в спутанные волосы, произнесла:
– Понятия не имею. Она же… к ней в голову не залезешь. Рисовать стала много. Целыми днями. И значит, все хорошо. Я думала, что они уедут, но Герман Васильевич сказал, что ехать незачем. В его квартире места хватит всем.
Правильно, нельзя допустить, чтобы верноподданные покинули земли.
– Андрюшка не был против… И вообще ничего не поменялось, только еще один человек в доме. В голове стучит. Нехорошо.
Герман Васильевич знал, что Андрюшка – актер. И сам же нанял его.
Фарс со свадьбой.
Луна с неба, но не для дочери – для себя, чтобы знать, что даже небо тебе подвластно.
Мерзко? Наверное. Но не Саломее судить.
– А он ей изменял… со мной. Я не хотела. Я просила, чтобы он отстал. А он все говорил и говорил…
– И ты сдалась.
– Да.
Лера побледнела и закрыла рот руками.
– И после Вериной смерти вы встречались?
– Д-да… иногда… он говорил, что надо выждать. Герман рассердится, если узнает.
А я вот беременна. И он денег дает… у меня есть деньги. Я квартиру продала. Чтобы вместе… вместе с ним. У меня туфельки есть! Белые! К платью. Платья пока нет, но… я думала, что мы вместе. Туфли. Платье. И в волосы флердоранж… я была бы красивой… красивой… невестой.
Вскочив, Лера пошатнулась. Пытаясь удержаться на ногах, она вцепилась в скатерть. И скатерть поехала со стола, опрокидывая на пол посуду и приборы, и вазу с одинокой веткой орхидеи.
– «Скорую»! – Саломея кинулась к Лере, попыталась нащупать пульс сначала на шее, потом на руке.
Пульс был, но рваный, быстрый. И дышала Лера часто, мелко.
– «Скорую»!
Саломея хотела было поднять, но поняла – не сумеет.
– Где болит? Что болит? Сейчас врач приедет. Скоро приедет. Все будет хорошо…
– Я… это я ее… из-за писем… – Лера схватилась за руку, сжала, но вяло. – Она расстроилась. Прочитала и умерла. Из-за писем. Ванечке… Ванечка пусть деньги заберет… За квартиру. Вера простит.
Добрая. А я предала…
– Она не читала тех писем, – сказала Саломея, и Лера закрыла глаза. Казалось, она заснула, и сны видела добрые и потому улыбалась счастливо. Улыбка эта делала Лерино личико красивым.
Она продержалась до приезда «Скорой». И по пути держалась тоже. И в больнице."
"– Угрозы жизни нет, – сказал врач Саломее. – Ваша…
– Сестра. Двоюродная. Что с ней?
Ей не поверили, но сделали вид, что верят, ибо формальности соблюдены.
