Алый король

Библиарий пытался пошевелить руками, но тело не слушалось — болевой шок парализовал нервную систему. Демоны вокруг мерзко заверещали и, хохоча, поскакали к Диону, чтобы растерзать обездвиженного врага.

Грудь Прома содрогнулась, как от удара молотом: заработало вспомогательное сердце, и воин страдальчески охнул. Тут же раздулось бездействовавшее доселе третье легкое, расположенное за двумя основными.

Отчаянно втянув воздух, легионер поднял болтер и надавил на спуск.

Боек щелкнул вхолостую.

— А, черт, — задыхаясь, прошептал Дион и перехватил оружие, как дубину.

Первое чудище прыгнуло на него, разинув пасть и раскинув кривые лапы. Пром отбросил тварь ударом болтера, однако на него уже мчалась целая волна когтей и зубов. Когда второй демон бросился на воина, тот уже слишком ослаб, чтобы отбиваться.

Серебристо блеснула сталь, и монстра на лету рассек остро заточенный клинок.

Нагасена встал между Дионом и врагами, держа над головой Драконий Меч в классическом хвате дуэлиста.

— Вы не коснетесь его, — предупредил Йасу чудовищ.

Море демонов разошлось перед Ариманом и исполинским созданием, в которого превратился Афоргомон. Покорно отступая, твари падали на колени и выли, оглашая свою слепую, бездумную верность могучему существу. Одна голова великана постоянно металась туда-сюда, непрерывно и неразборчиво тараторя, как помешанная; она то и дело щелкала клювом, словно пытаясь поймать свои бессмысленные фразы.

Посох Азека мелко задрожал — из его глубин к поверхности поднялась энергия сущности примарха.

Кор-вид ощутил металлический привкус во рту, говоривший о приближении духа генетического прародителя, осколок которого дремал в хеке с тех пор, как они покинули прошлое Старой Земли.

— Тебе хватит могущества, чтобы извлечь суть Магнуса из Лемюэля? — спросил Ариман у двуглавого гиганта.

Грозы над ними непрерывно набирали силу, сливаясь в яростный круговорот невообразимых цветов — отражение великого Ока, что бурлило в темнейшей из ветвей Галактики.

Глубины вихря кипели мощью варпа, обещая вечность преобразований, свободную от ненавистной стабильности.

От громадного тела Циклопа осталась лишь тень воспоминания, неуловимо тонкий силуэт некогда бесподобной сущности. В глазу бури парил Лемюэль, и его плоть растягивалась от силы, которой ему не следовало бы даже касаться, не то что сдерживать в себе.

Азек зашагал по воздуху, взбираясь к бывшему ученику, будто по ступеням невидимой лестницы.