Алый король

— Нет, — произнес Магнус. — Ни за что.

Услышав, что за спиной у него приземлился Афоргомон, примарх обернулся. Высший демон стоял, понурив голову и сгорбившись от тяжелейших ран. Алый Король не обманывался видом чудовища: он знал, что порождение варпа со временем оправится.

— Получилось, как ты хотел? — спросил Циклоп.

— Тогда что же имело значение?

— Слишком многим, — тихо произнес Магнус. Глядя, как разваливается ложное отражение Тизки, он постигал события, произошедшие с воинами Аримана за время их похода.

 — Я чувствую все, что он совершил, все, что увидел и познал. Пережитое обернется для Азека душевными муками, которые не пройдут до конца жизни.

— Возможно, — ответил Ариман, когда Алый Король вернул ему власть над телом и влился обратно в посох струей энергии. — Но не сегодня.

Подняв голову, корвид увидел, что на них падает целый город обломков — распавшиеся декорации для грандиозного представления ипостасей Магнуса. Десятки тысяч тонн стекла и камня грозили стереть все живое в порошок.

Расширив свое восприятие, Азек мысленно коснулся душ всех, кого привел на эту планету, и каждого артефакта, так или иначе связанного с Тысячей Сынов. Затем Ариман открыл для них свой разум и напитал вновь обретенной силой, точно так же, как его отец в последние мгновения Просперо.

— Пора домой, — сказал адепт.

Некрополь Тизки разваливался с грохотом, достойным конца света. Лишь недавно возведенные здания рассыпались каскадами стеклянного и каменного крошева. Лемюэль наблюдал за катастрофой из воронки, которая возникла на месте их с Магнусом приземления.

Испытывая тоскливое чувство необратимости, Гамон приветствовал гибельный дождь.

Все его тело адски горело от ран внутри плоти и костей. Летописец не мог шевельнуться, но считал, что так даже лучше. Скоро для него исчезнут и сомнения, и боль, и отчаяние.

Лемюэль надеялся снова встретиться с Маликой.

Но сумеет ли жена простить ему все, что он натворил?

У нее самое доброе сердце на свете.

Малика примет мужа с распростертыми объятиями, и они вместе проведут вечность в бесконечно растянутом мгновении его предсмертных грез.

— Я иду к тебе, любимая, — произнес Гамон и зажмурился в последний миг перед падением обломков.

Лавина обрушилась с оглушительным грохотом, который немедленно достиг крещендо и все продолжался, пока не стало казаться, что он не стихнет уже никогда. Повсюду вокруг Лемюэля вздымалась земля, сотрясаемая чудовищными ударами.