Надеюсь, когда-нибудь, когда наши страны перестанут воевать, мы с вами встретимся снова.
Adieu,[74]
Габриель»
Лицо Кэма стало белым как мел, и шрам на щеке обозначился еще четче. Она покинула его по собственной воле. Не было никакого похищения. «Когда наши страны перестанут воевать», – написала она. Важность этой строчки была очевидной. Только когда закончится война, друзья, живущие на противоположных берегах Ла-Манша, смогут увидеться снова. Кэм подумал, что будет ждать, когда Габриель вернется, и стиснул зубы.
Мистер Фокс задумчиво взирал на опущенную голову герцога.
Когда политик заговорил, его голос был уже не таким язвительным:
– Я пообещал вашей жене свое покровительство и собираюсь сдержать слово. Если она считает, что ей будет лучше во Франции, я ни при каких обстоятельствах не позволю вам притащить ее обратно.
Лорд Лэнсинг перевел взгляд с одного напряженного лица на другое.
– Что, черт возьми, происходит? – спросил он. – Разве кто-то говорил что-нибудь о Франции?
Ни один, ни другой не обратили на него ни малейшего внимания.
Кэм щелкнул зубами.
– Моя жена – это моя забота, – сказал он. – Я не потерплю чьего бы то ни было вмешательства, а тем более вашего, мистер Фокс, даже если мне придется тащить ее из Франции, вопящую, словно банши.[75]
Лэнсинг был вне себя.
– Габриель вернулась во Францию?! – заорал он.
– Да! – в один голос гаркнули его собеседники.
Лэнсинг медленно опустился в кресло.
– Но ведь это самое страшное, что могло случиться, – сказал он. – Кэм, если до нее доберется Фуше… Боже, об этом даже думать невыносимо.
Мистер Фокс обеими ладонями уперся в письменный стол Кэма. Его голос был вкрадчивым, когда он произнес:
– Дайсон, я не уйду из этого дома, пока вы должным образом не объясните мне эту записку. И чтобы вы не думали, что сможете безнаказанно обидеть девушку, позволю себе напомнить, что я обладаю кое-каким влиянием по обе стороны Ла-Манша. Короче, Дайсон, у меня есть влиятельные друзья, игнорировать которых было бы глупо с вашей стороны.
Гневный ответ так и не слетел с языка Кэма.
Он взял записку Габриель и повертел ее в руках. Наконец он сказал:
– Насколько они влиятельные, мистер Фокс?
Фокс превосходно понимал, к чему ведет герцог.
– Талейран передо мной в большом долгу, – ответил политик. – Я полагаю, что, к сожалению, мог лишиться дружбы первого консула после той короткой речи, которую меня заставили произнести в парламенте. Простил меня Бонапарт за такую «поддержку» или нет, этого никто не знает.
