Через мгновение герцог уже пересек здание и вышел в другой дворик.
Рабочий, сгорбившийся над кусками окрашенной кожи, поднял взгляд на вошедшего, вытер руки о штанины и подошел к Кэму.
Гилберт Родьер умел принимать множество обличий, и за одиннадцать лет, прошедших с тех пор, как судьба впервые свела их с Кэмом, у него было предостаточно времени, чтобы довести это искусство до совершенства. Удивительно подвижное лицо этого человека и невероятный талант к подражанию, думал Кэм, могли обмануть самый проницательный взгляд.
Одетый соответствующим образом, Родьер мог выдавать себя за жеманного стареющего mиё[38] или грубого оборванного бродягу, сквернейшего из отбросов человеческого общества. Даже агентам Родьера не удавалось узнать его в лицо – обстоятельство, несколько раз спасавшее Гилберту жизнь.
Мужчины обменялись улыбками и крепко пожали друг другу руки.
– Ты быстро справился, – сказал Родьер, жестом предлагая Кэму присесть на одну из лавок у стены. – Не было никаких проблем?
Кэм слегка стиснул зубы перед тем, как ответить:
– Ничего такого, с чем я не смог бы справиться.
Все прошло как по маслу.
Герцог достал из кармана письмо Габриель и вручил его Родьеру. В объяснениях не было необходимости. План их действий был согласован еще несколько недель назад.
– Какие новости? – спросил Кэм, когда Родьер спрятал письмо в карман и присел рядом с ним на лавке.
– Первый консул к концу года почти наверняка станет императором. Ты слышал, что трибунат[39] проголосовал и поддержку этого предложения?
– Слышал, – улыбнулся Кэм.
– Ты этому рад?
– Конечно. Это известие станет поперек горла мистеру Чарльзу Джеймсу Фоксу и всем подобным ему либералам.
– Американцам это тоже не понравится. Бонапарт, слава Богу, не слишком осторожен.
– Да. Он считает, что не нуждается в осторожности. Он возлагает все надежды на судьбу, фатум – называйте как угодно. Пришел его звездный час, и Наполеон считает себя неуязвимым.
Если придется, он не раздумывая бросит вызов всему миру.
– В этом может заключаться наше спасение, – задумчиво произнес Кэм.
Какое-то время царило молчание. Друзья размышляли, что ждет их родины в будущем. Обоим представлялись безрадостные картины.
Наконец Родьер сказал:
– Мне нравится этот ваш мистер Фокс. Побольше бы таких людей во Франции.
Друзья уже десятки раз спорили по этому поводу, и Кэм не захотел сейчас снова вступать в дискуссию.
