Амалия. Книги 1-5

– Голосую за панну Амалию! – весело бросил Орест.

– А я за Марию Ивановну, – тотчас ответил Евгений.

– Стало быть, ничья, – подвел итог Верещагин. – Поздравляю вас, барышни!

– Бяка! – проворчала капризница Муся, грозя князю пальчиком. Она не умела проигрывать, ей непременно хотелось во всем быть самой первой, самой лучшей, самой несравненной. – Вы меня совсем не любите, кузен!

– Ну что вы, Мари, – серьезно ответил Орест. – Я вас обожаю!

И в доказательство своих слов он взял ее руку и поцеловал ее.

– Flatteur![28] – сказала Муся, но руку не отняла.

 – Между прочим, ты так и не сказал нам, за что ты убил бедного Виктора.

Отчего-то при этих словах Гриша Гордеев едва не поперхнулся.

– Да так как-то получилось, – беззаботно ответил князь. – Слово за слово, и пошло.

– Вы же цивилизованный человек, – вырвалось у Мити. – Неужели можно вот так просто убивать других людей?

Серо-зеленые глаза Ореста сделались изумрудными.

– Витгенштейн тоже мог убить меня, – тихо напомнил он. – Мне кажется, ты об этом забываешь, Митенька.

– Дуэли – просто глупость, – сердито сказал литератор. – Варварский пережиток, ничего более.

– Господа, – медовым голосом вмешалась Амалия, – хотите еще чаю?

Журналист поглядел на часы и поднялся с места.

– Куда вы, Эмиль? – окликнула его Муся.

– Работать, – важно ответил тот. – Редакция ждет моих материалов.

Муся надулась."

"Нет, Верещагин ничуть не лгал: даже в отпуске он продолжал исправно снабжать газету своими статьями и как раз сейчас сочинял серию душераздирающих очерков под общим заглавием «Русская деревня».

Надо сказать, что Емельян Верещагин был самый что ни на есть прогрессист, патриот и свободолюбец, но почему-то, глядя на него, вас так и подмывало стать ретроградом, космополитом и душителем свободолюбцев. Слова «наш народ», «святая Русь» и «русская душа» так и сыпались с его уст; он мог в пять минут разъяснить вам национальную идею, губительный характер самодержавия и особое место Российской империи среди мировых держав; за десять минут он бы с точностью до вершка измерил глубину пропасти, в которую империя катилась ныне, а за пятнадцать… О, нет! Страшно даже помыслить, что мог сотворить этот неглупый и беспринципный молодой человек за четверть часа! Сейчас, покинув компанию друзей, он поднялся к себе в комнату, сел за стол и, посматривая в окно на заливные луга и опрятно одетых мужиков и баб, стал бойко строчить о том, как разваливается и нищает община и как помещики-кровососы выжимают из народа последние соки.