Американец

Было двое тяжелых, их еще час назад с санитарами отправили в тыл. Очень надеюсь, что с ними будет все в порядке… У остальных бойцов легкие ранения. Даже мне досталось. Ногу правую осколками расцарапало. На штанах шесть дырочек, три входные, три выходные. По ноге словно кривыми когтями чиркнули. Раны — пустяковые, а, собаки, нехорошие, тянут, нормально двигаться мешают. Тут же война, не без этого. Но убитых-то нет, и выкусите, фашисты! Это маленькая победа. Особенно нужно учитывать немецкие и польские потери от наших действий — при этом наша победа постепенно вырастает в размерах.

Главное — сей успех не упустить…

Сижу размышляю, а сам потихоньку хомячу добытые кем-то из рейнджеров консервированные сосиски… Эх, ведь только что супа две тарелки с половиной буханки хлеба умял, а все мало? Вообще, меня с начала боев чертовски пробило на хавчик, если выражаться языком моего мира, конечно. Если призадуматься, я во время перестрелок думал о двух вещах: как выжить и где найти поесть — активные действия сжигали мои силы.

Новое тело не только дает уникальные возможности, но и взамен требует серьезных «вложений»…

— Сэр! — Мотнув головой, отбрасываю размышления и перевожу взгляд на Алана. Лицо наблюдателя перемотано бинтами. Пуля ударила в кирпичи прямо пред ним, вот и посекло ему лицо осколками. — В конце улицы движение. Наблюдатели докладывают о приближении техники. Соседи тоже отметили движение и сообщили по рации.

— Техника? — Это не есть гуд.

Аккуратно вытряхнув из банки на вощеную бумагу оставшиеся сосиски, заворачиваю их и прячу в пустой гранатный подсумок. В бою буду перехватывать… Так, теперь к делу. — Рейнджеры, к бою! Занять позиции! — Подскочив к окну, сигналю сидящему в переулке напротив сержанту Пайсу, а потом знаками показываю «Внимание!» и «Машина». Сержант растолкал своих гранатометчиков и быстро растворился за обломками зданий на той стороне улицы.

Автомат в руки — и быстрее к окну.

Под ногами хрустят и скользят по битому кирпичу осколки стекла. Нечто приближается, тихонько полязгивая гусеницами и надрывая двигатель. Цевье «томмигана» уже влажно от пота — не потому, что волнуюсь, потому, что жарко. Еще солнце каменное крошево раскалило, на лице слой пыли, как горячая зола…

Ну же… Ну же! Чую, это какой-нибудь бронетранспортер фрицевский или польская танкетка. Лязгает негромко, и двигатель надрывается.