Анахрон

Работая над костюмами я, естественно, изучал документы, фотографии — осталось довольно много снимков. В тот день была страшная жара, вечером — гроза… Все щеголяли в футболках и майках. Ну, революционные матросы — в тельняшках. Но режиссер запретил и футболки, и тельняшки. На Марусю Спиридонову напялили кожаную тужурку, а на Железного Феликса — шинель до пят. Представляете? Театральное руководство из кожи вон лезло — хотело получить за этот опус Ленинскую премию. И вот — просмотр. Явилось все начальство, партийное и прот–чее.

А перед самым началом к режиссеру подходит наш рабочий сцены, такой был у нас Михал Семеныч, и говорит: мол, раз такое дело — проставляйся. И тот — видимо, с перепугу — проставился до спектакля. Что стало, как выяснилось в финале, его роковой ошибкой.

А финал был задуман весьма торжественный. Когда все, кто остался в живых, примирились и решили совместно строить, так сказать, светлое будущее, появляется Ленин. Ленин говорит речь, а за его спиной медленно восходит солнце.

Оно было сделано из веревок–лучей и подсвечено снизу багровым светом. Это солнце помещалось у нас на штанкете номер тридцать один. А рядом, на штанкете номер тридцать, находилась другая декорация — большой черный крест из одной антирелигиозной пьесы. Тоже подсвеченный. И вот, когда Ильич завел свою торжественную речь, Михал Семеныч — а он уже принял

— перепутал кнопки, и на глазах у всего партийного синедриона за спиной у Ильича опустился гигантский черный крест! И с подсветкой, представляете? Все онемели, кроме Ленина — он не видел.

А кстати, обошлось. Премию, конечно, не дали. А я сижу и думаю: у меня дома двое беглых христиан прячутся, а я тут из–за какой–то глупости переживаю…

Сигизмунд с удовольствием посмеялся. Старичок заговорил об упадке театрального искусства. Чтобы поддержать беседу на должном уровне, Сигизмунд рассказал о премьере «Побратимов» в театре «Бомбоубежище». Старичок поморщился, как от зубной боли."

"— Все это… ПУСТОЕ, — выговорил он выразительно.

 — Атмосфера — вот что ушло. И, боюсь, безвозвратно. Вы, Сигизмунд Борисович, еще застали, конечно, эти вечера в Филармонии? Вы помните те времена, когда люди ходили слушать музыку? Не нынешние богачи, не иностранцы — нет, простые ленинградцы? Они ведь не мыслили своей жизни без музыки, без театра, без Филармонии! Вы помните, каким событием была каждая премьера в БДТ? Вы ходили в оперу? Ходили, конечно. Вы тоже больше любили Малый Оперный? Я — да.