Они быстро обмениваются репликами на итальянском, затем он поворачивается ко мне и мотает головой.
— Вставай. Ты идешь со мной.
Я моргаю.
— Куда?
— На работу.
— В Бухту Дьявола?
— Нет, на Марс, — он стремительно направляется к входной двери, бросая через плечо: — Последний шанс.
Моё сердце учащенно бьется в груди, план начинает складываться.
— Я быстро за сумочкой, — кричу я, прежде чем подняться по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, в свою гардеробную.
Когда я выхожу на кольцевую переднюю подъездную дорожку, я с облегчением вижу, что Тор не уехал без меня.
Двигатель его Bentley работает, и он стоит, прислонившись к водительской дверце, куря сигарету. Его взгляд опускается на мою сумочку.
— Тебе действительно всё это нужно?
Я замираю. Я обхватываю руками свою большую сумку, словно защищаясь.
— Э-э, да. У меня там косметика и бумажник…
Я замолкаю, моя ложь задерживается облачком конденсата в холодном воздухе, но Тор просто в последний раз затягивается сигаретой, закатывает глаза, затем щелчком выбрасывает окурок на траву.
— Женщины, — бормочет он себе под нос. — Давай, залезай.
Я крепко сжимаю свою сумку, когда мы выезжаем с территории Висконти на прибрежную дорогу, идущую параллельно пляжу. Я прожила на побережье Дьявола всю свою жизнь, и все же каждый раз, проезжая через Бухту Дьявола, я всегда удивляюсь тому, насколько она гламурна. Полная противоположность Дьявольской Яме и Лощине. Из окна с моей стороны открывается картина спокойствия, темно-синее небо сливается с черным морем, а полоска белого песка на переднем плане остается нетронутой.
Туристы приезжают в Бухту Дьявола не для того, чтобы позагорать на ледяном пляже и искупаться в неспокойном океане. Нет, очарование Бухты можно увидеть из окна Тора — ряд сверкающих отелей, казино и ресторанов, отмеченных звездами Мишлен. Их соединяет набережная, вымощенная мрамором, который становится опасно скользкой во время дождя, и выносливыми сортами пальм, которые с трудом переживают суровые зимы.
Тор притормаживает и вытягивает шею, чтобы посмотреть на небо.
— Дерзкий ублюдок, — смеется он. Я слежу за его взглядом, вверх до одинокого самолета, рассекающего небо. — Порочный что-то замышляет.
Мое сердце замирает при звуке прозвища Анджело.
— Хм?
Он вздергивает подбородок.
— Это его самолет, — он приподнимает бровь, глядя на меня, на его губах пляшет веселье.
