Почему ты думаешь, я так старался заставить тебя поговорить со мной?
— Так ты соблазняешь всех молодых мальчиков-геев, которые появляются в вашем доме?
Он смотрит на чертовски серьёзного меня, видит, что я чуть ли не с ума схожу, и пытается выдать последние смешки за кашель. Очень благородно с его стороны.
— Прости, — извиняется он, и я поражён тем, как мгновенно из шутника он становится искренним. — Я просто... ну, я знал, что ты гей, Фрэнки. Это не слишком очевидно, но я это знал.
Я всё ещё раздражён и смущён.
Так что я считаю обязательным проигнорировать его извинения и поворачиваюсь к нему спиной.
Затем он нависает надо мной и целует. Прежде, чем я могу понять происходящее, мои руки сами запутываются в его волосах. Тихий стон формируется в горле, и я стараюсь подавить его. А потом он отстраняется.
— Я действительно извиняюсь, если обидел тебя, — говорит он по-детски искренне. Я могу сказать, что он действительно сожалеет о том, что смеялся надо мной, и что он просит у меня прощения. — Просто ты всегда казался мне парнем, который не скрывает такие вещи.
Я почти фыркаю... почти. Я — чемпион ""Быть Невидимым"", не скрываю часть себя? Вот это уже смешно.
Но я не смеюсь, потому что он выглядит искренним и виноватым, а я не хочу видеть его расстроенным. Ну, то есть, я в какой-то степени хочу увидеть его расстроенным, я ведь обижаюсь на него, верно? Но вместо этого я предпочитаю его поцеловать.
И, как я говорил, поцелуй никогда не бывает просто поцелуем. Поэтому, когда я улыбаюсь, немного наклоняюсь и снова соединяю его губы с моими, я на самом деле говорю: ""Я прощаю тебя, Джи"".
Моментальная карма
– Майки сказал, что ты болеешь, – говорит Джерард, свесившись с моей кровати. Из-за этого его голос звучит приглушённо, и я могу видеть только ноги и часть спины. Он держится за простынь и одеяло, заглядывая под мою кровать.
Я до сих пор лежу под одеялом, откинувшись на подушку, и смотрю, как он там копается. Не могу себе представить, сколько за 16 лет под моей кроватью накопилось дерьма.
"
"– Я не болею, – говорю я достаточно громко, чтобы он смог услышать меня. – Видишь, я совершенно здоров, свеж, как огурчик.
Он свешивается ещё немного дальше, а затем соскальзывает с края кровати, ударяясь об пол с глухим стуком. Я даже не хочу знать, о чём моя мама могла сейчас подумать. Его лицо неожиданно возникает передо мной, красное от крови, которая прилила к его голове, когда он свешивался вверх ногами с моей кровати. Он хмурится.
