Антология советского детектива-19. Компиляция. Книги 1-28

— Придется тебе доложить самому начальнику управления, — почему-то решил Георгий Семенович. — Данные интересны, но они очень усложняют дело. Надо уяснить самим, прежде чем идти на доклад, действительно ли существует связь между тем, что пишут Амурский и Пери.

Я попросил майора, чтобы он доложил сам. Слишком уж суровым и ворчливым казался мне генерал, да и откровенно побаивался его генеральского вида. С докладом у него я еще ни разу не был, и меня охватила какая-то робость.

— Хорошо, пиши подробную докладную, а потом вместе доложим, — видя мою нерешительность, согласился майор.

 — Но сначала зайдем к Кухарскому. Опередим события.

Через три дня мы поднимались к начальнику отдела на второй этаж по отполированным за многие годы чугунным ступенькам, едва не задевая головами массивных монастырских сводов, нависших над старинной лестницей. В папке у меня лежала объемистая докладная записка, которую я составил по своим заметкам. Заканчивалась она собственноручными показаниями Пери, которые я выписал из его следственного дела:

«.

..С материалами следственного дела № 169 познакомился. Прошу учесть, что с моей стороны могли быть допущены отдельные неточности, так как трудно вспомнить отдельные даты и все факты по своей шпионской деятельности в 1915—1917 годах, а также мною могут быть допущены отдельные неточности в вопросах дат приезда в Новороссийск для встреч со мной представителей германской разведки из посольства в Москве».

Содержание докладной и эта выписка, не оставлявшая никакого сомнения в шпионаже Пери-Кемпке, вселяли в меня уверенность, что есть непосредственная связь между разоблаченным перед войной германским шпионом и разыскиваемым по заявлению Амурского.

С этими мыслями я и оказался в кабинете у Кухарского.

Лев Михайлович, напоминавший своим обликом грозного, но дремлющего льва, слыл среди сотрудников эрудитом, человеком с артистическими манерами, писавшим почему-то с оттопыренным мизинцем и не терпевшим пустых рассуждений и отклонений.

Глядя на него, трудно было определить, о чем он думает и какая последует реакция. Одни удивлялись его чутью к главному в деле и лишним, второстепенным деталям, другие долго не забывали острых и едких реплик. «Буря в стакане воды» — было любимым его изречением, которым он часто пользовался. При всем этом Кухарский не пропускал толковых предложений, в которых чувствовалось хотя бы в зародыше творческое начало.