Анжелика. Путь в Версаль

У них были грязные манишки, поношенная одежда из дешевой саржи отдавала чернилами, черные чулки гармошкой спадали на тощие лодыжки.

На колокольнях начинали перекликаться колокола.

Анжелика спотыкалась от усталости. Она шла босиком, потому что потеряла оба башмака. На лице застыла маска отупения.

Придя на набережную Турнель, она ощутила аромат свежего сена. Первого весеннего сена. Здесь же болтались привязанные цепью баржи со своим невесомым пахучим грузом. Они наполняли весенний парижский воздух волнами теплого ладана, ароматом тысячи сухих цветов, обещанием грядущих прекрасных дней.

Анжелика спустилась к берегу. В нескольких шагах от нее грелись у огня лодочники. Они ее не заметили. Она вошла в воду, ухватившись за нос баржи, подтянулась и с наслаждением зарылась в сено. Под навесом запах был еще более пьянящим: влажным, теплым и чреватым грозой, как в летний день. Откуда могло взяться это раннее сено? Из тихой богатой деревни, плодородной и привыкшей к солнцу. Сено наводило на мысли о сквозящих и иссушенных ветром просторах, о полных света небесах, а еще о тайне огороженных равнин, берегущих тепло и питающих.

Раскинув руки, Анжелика вытянулась на сене. Глаза ее были закрыты. Она погружалась, тонула в этом сене. Она парила в облаке этих сильных запахов и больше не чувствовала своего разбитого тела. Ее обволакивал Монтелу, баюкал на своей груди. Воздух наполнился ароматом цветов, вкусом росы. Ветер ласкал ее. Она медленно плыла и уносилась к солнцу. Анжелика покидала эту ночь с ее кошмарами.

Она находилась во власти дикого Каламбредена; была подругой волка, которому порой, во время кратких объятий, удавалось исторгнуть из ее груди крик животного сладострастия, хрип покоренного зверя. Но тело ее забыло нежность истинной ласки.

Она бродила по Монтелу и ощущала в сене аромат малины. Ручеек холодил ее горящие щеки и пересохшие губы прохладой воды. Анжелике казалось, что на пылающих щеках и сухих губах она ощущает воду живительного источника.

Во сне слезы текли по ее лицу и пропадали среди локонов. То были не слезы боли, но слезы слишком большой нежности.

Она вытягивалась, вся отдавалась вновь обретенному блаженству. Она отдавалась ему, убаюканная бормотанием полей и лесов, нашептывающих ей на ухо:

– Не плачь… Не плачь, моя милая… Ничего… Горе позади… Не плачь, бедняжка.

Анжелика открыла глаза. В темноте она различила чье-то тело, лежащее в сене подле нее.