Не теперь, когда она, возможно, нуждалась во мне больше всего.
Глава 76.
Прошло три дня с того момента, как Агата упала у ворот, и эти дни слились в сплошной кошмар, где время текло вязко, как смола, а каждый час приносил новую тревогу. Утро третьего дня встретило меня холодным светом, пробивавшимся сквозь тяжёлые шторы в комнате Агаты. Я сидела у её кровати, не отрывая глаз от её маленького, бледного лица, которое, казалось, таяло с каждым вдохом.
Её дыхание было прерывистым, хриплым, а грудь вздымалась с таким трудом, что я невольно считала каждый вздох, боясь, что следующий не последует.
Лоб её пылал, несмотря на влажные компрессы, которые я меняла каждые полчаса, а кожа приобрела сероватый, почти восковой оттенок. Но хуже всего были её глаза — когда она открывала их, они были мутными, словно подёрнутыми пеленой, и в них читалась боль, смешанная с детским непониманием: за что?
Я не отходила от неё ни на минуту, забыв о сне, о еде, о себе. Мои руки, привыкшие к работе в Аптекарском огороде, теперь знали только одно: менять компрессы, поить Агату слабым отваром ромашки, который она едва могла глотать, и проверять её пульс, который бился неровно.
Я велела Груне принести чистые простыни и полотенца, а Архипу Кузьмичу — кипятить воду, чтобы всё, что касалось Агаты, было стерильным. Я не знала, с чем имею дело, но инстинкт, отточенный годами в будущем и месяцами в этом мире, подсказывал: чистота — первое, что может спасти.
Симптомы пугали всё больше. Кашель, начавшийся как лёгкое покашливание, стал глубоким, раздирающим, с мокротой, в которой я заметила следы крови.
Лихорадка не спадала, несмотря на все мои усилия, а на шее, чуть ниже уха, где три дня назад я нащупала небольшое уплотнение, теперь ясно проступал бубон — твёрдый, болезненный, размером с грецкий орех. Кожа вокруг него покраснела, а сам он, казалось, пульсировал, как живое существо. Я знала, что это значит, но отказывалась верить. Не может быть. Только не с ней, только не с ней…"
"Я вспоминала всё, что знала о чуме из лекций в МГУ и книг, которые читала в том своём мире.
Чума — «чёрная смерть», унёсшая миллионы жизней в Средние века. Вспышка в Европе в XIV веке, о которой я рассказывала студентам, уничтожила треть населения. Я помнила, как описывали её симптомы: жар, бубоны, кровохарканье, а затем — стремительный конец, если болезнь не удавалось остановить.
В 1665 году Лондон потерял пятую часть жителей, а в России чума бушевала в 1654–1655 годах, опустошая города.
