Ради всех, кто ещё мог быть спасён.
К вечеру жара стала невыносимой. Окна в комнате Агаты были открыты, но воздух был тяжёлым, пропитанным запахом гари от костров, где сжигали заражённые вещи. Я сидела у кровати, обмахивая Агату веером. Девочка металась в бреду, её губы шевелились, но слов я не могла разобрать. Иногда она звала мать, иногда — меня, и каждый её шёпот был как нож в моё сердце.
Я не выдержала. Мне нужен был воздух, хотя бы на минуту. Я знала, что не должна покидать Агату, но мои лёгкие горели, а разум кричал, требуя передышки.
Я позвала Груню, велела ей сидеть с Агатой и ни к чему не прикасаться, а сама вышла в сад.
Ночь была тёплой, но звёзды казались холодными, равнодушными к нашей беде. Я вдохнула воздух, пахнущий лавандой и дымом, и почувствовала, как слёзы жгут глаза. Я не плакала с тех пор, как оказалась в этом мире, но сейчас, в одиночестве, позволила себе слабость.
Я стояла у яблони, касаясь её шершавой коры, когда услышала шаги. Мой первый инстинкт был спрятаться — боялась, что кто-то из слуг увидит меня в таком состоянии.
Но затем я узнала его.
Василий Степанович. Его фигура, чуть сгорбленная, с тростью в руке, появилась из тени. Он выглядел ужасно: лицо осунулось, глаза запали, а кожа приобрела нездоровый серый оттенок. Но я знала, что он не болен — не чумой, по крайней мере. Его болезнь была другой, и я чувствовала её в каждом его взгляде.
— Александра Ивановна, — сказал он тихо, останавливаясь в нескольких шагах.
Я вытерла слёзы, стараясь собраться.
— Василий Степанович, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Вам не следует быть здесь. Это… опасно.
Он покачал головой, словно мои слова были пустым звуком.
— Неважно, — сказал он, и в его голосе была странная лёгкость, почти неуместная. — Знаете, я вспомнил сегодня, как в детстве ловил светлячков в этом саду. Они были повсюду, маленькие звёзды в траве. Агата тоже их любила. Мы с ней однажды…
Он замолчал, и я почувствовала, как моё сердце сжимается.
Он говорил о пустяках, о светлячках, о детстве, и это было так не похоже на него, что я растерялась.
Я боялась заговорить, боялась разрушить этот хрупкий момент, но ещё больше боялась того, что он скажет дальше.
— Вы устали, — сказала я тихо, стараясь не смотреть ему в глаза. — Вам нужно отдохнуть.
Он усмехнулся, но без горечи, почти тепло.
— Отдых, Александра Ивановна, — это роскошь, которой я давно лишён. Но вы… вы всё ещё здесь. Всё ещё боретесь. И я… я вижу теперь, в чём ваше истинное призвание.
