Надежда Алексеевна пишет, что они нуждаются в таких, как вы — умных, решительных, способных нести свет даже в самые тёмные времена.
Его слова были похвалой, но они ранили. Он хвалит меня, чтобы отправить прочь. Он говорит, что я нужна там, а не здесь. Но почему тогда его голос такой напряжённый? Почему он не смотрит мне в глаза?
Я чувствовала, как слёзы подступают, но сжала зубы, не позволяя им пролиться. Нет, я не покажу слабости.
— Но это… исключительно по вашему волеизъявлению, Александра Ивановна, — добавил вдруг Василий Степанович.
— Только по вашему. Вы можете решить… иначе.
Я замерла, глядя на него. Что он имеет в виду? Это намёк? Намёк на то, что я могу остаться? Что он хочет, чтобы я осталась? Или это просто вежливость, его способ дать мне свободу выбора, чтобы потом не чувствовать себя виноватым?
Моя душа металась, как раненый зверь. Одно слово, одно моё слово — и я могу остаться. Но что тогда? Что будет между нами? Он вдовец, калека, человек, чья жизнь полна боли и потерь.
А я… я беглая княжна, и я молода, у меня вся жизнь впереди. Но разве я хочу этой жизни без него? Без его взгляда, без его редких улыбок, без его сарказма и въедливого взора? Но если он не хочет меня здесь, если он видит во мне лишь долг, лишь спасительницу его дочери… как я могу остаться?
— У меня… нет другого выхода, — сказала я наконец, и голос мой дрогнул, несмотря на все усилия. — Я должна ехать. Это мой долг. Моя… судьба.
Я солгала. Это не было моей судьбой. Это был мой страх — страх остаться и узнать, что я ему не нужна.
Страх признаться себе, что я хочу остаться, хочу быть рядом с ним, хочу видеть, как Агата растёт, хочу видеть, как он снова смеётся, как он становится тем, кем был до войны. Но я не могла этого сказать. Не могла, потому что боялась услышать правду.
Василий Степанович смотрел на меня, и его глаза потемнели, словно в них отразилась грозовая туча. Он сжал трость так, что костяшки побелели, но голос его остался ровным, почти холодным.
— Порой выход находится, — сказал он медленно, — ежели внимательно и упорно искать его.
Как с чумой… или как с положением Груни.
Я моргнула, не понимая. Груня? Что он имеет в виду? Её отношения с Вениамином? Или что-то ещё? Моя голова гудела, мысли путались. Он намекает на что-то, но на что? На то, что я могу найти другой путь? Или на то, что он хочет защитить меня, как Вениамин защищает Груню? Но нет, это невозможно. Он не может иметь в виду… брак? Нет, это слишком.
