Сколько можно было жить в жестокости, боли и душевных мучениях?
Вот и не выдержал даже он. Несколько лет он помогал мне проделывать то, чем я загорелась. Вводил в курс дела и рассказывал, как рационально пользоваться своими возможностями. А возможности остались от родителей. Большие.
И мучения у него были. Я точно знаю – это ведь мой дядя. Я – его племянница.
Стою рядом с ним. Прощаюсь подольше. Остальное подождет, ведь мы расстаемся надолго, дядя. Теперь – почти навсегда. На всю жизнь, до конца моих дней.
Вот так и пролетела твоя жизнь – в одиночестве, без любви и с горбом.
Сгорбленный Виктор Отрада – именно так и называли его те, кто знал о самой худшей его печали – бездетности.
Сгорбленный Арбин – не называют пока еще, но думают. Они только думать и могут, потому что Арбинский слишком силен и могуществен, чтобы говорить и кричать зверю такое в лицо.
Мало кто знал, что у Артема Арбинского, бездетного и идущего по пути Виктора Отрады, есть мальчик, его сын.
Никто не знал из посторонних к делу людей.
Кроме дяди – какого же было его удивление. Смотрю на черты бледного обескровленного лица и понимаю, что это его сломало: единственная девочка Отрада, единственная дочь одного из братьев, будущее их фамилии – она носит под сердцем ребенка чудовища и врага, который, к тому же, должен быть бесплоден. Выносила, родила и полюбила всей душой.
И зверь брал ее силой – да и однократно. Это его сломало. Дядя понял, что мне удалось пережить и что еще придется пережить, и вот он – Виктор Отрада сломался.
Прощения просил. И у меня, и у отца моего, у матери моей и у дедушки с бабушкой. За последние годы все рассказал и показал: что переходит мне, что остается в моем распоряжении и как пользоваться материальными и информационными возможностями. Материальные достались от родителей, информационные – от дяди и то, что я прихватила с собой перед побегом от Арбина.
Теперь это мое, да и некому больше было перенимать – я втянулась туда, где не думала себя найти. На мне уже давно лежит ответственность и бремя, и я не должна была подвести.
Я выросла настолько, что с уверенностью обещала – не подведу. Много лет я была рядом с дядей. Мы были далеко друг от друга, но близко одновременно.
Мои теплые губы, что теперь будут улыбаться совсем редко, касаются ледяного лба давно осиротевшего человека, который слишком часто в этой жизни хмурился.
Последнее прикосновение жизни – оно всегда холодное.
Нести смысл чьей-то жизни – всегда болезненное бремя.
