Когда мы въехали в Шалир, стоял глубокий вечер. Увидев знакомую одиноко стоящую фигуру у моих ворот в черном простом сюртуке с розой в руке, первое, что почувствовала – радость. Сердце забилось быстрее, губы сами собой растянулись в улыбке.
Карета остановилась, Хорн обернулся, ища меня напряженным взглядом в полутемном окне, и я вспомнила о его обмане. Настроение испортилось.
– Ты не пришла, – произнёс он, протягивая руку и помогая выбраться из кареты, – герра Вилара сказала, что ты на открытии интерната и вернешься поздно, я решил подождать у дома.
– Почему не зашел внутрь? – не взяв протянутую розу, отвернувшись, я пошла вперед и открыла калитку. – Подождал бы в саду или в доме.
– Зачем? Там все равно не было тебя.
Я молча шла по алее, Хорн уныло плелся за мной.
– Что-то случилось? – его голос изменился, в тоне проскользнуло беспокойство.
– К чему этот спектакль? Как долго ты собирался водить меня за нос? – не удержалась я. Обернулась и обвинительно ткнула пальцем в грудь. – Бедный служащий, снимающий коморку на чердаке, ворующий розы в королевской оранжерее, не имеющий денег заплатить за ужин в своем же ресторане.
Три раза ха-ха-ха.
Хорн испуганно дернулся, словно защищаясь. В глазах мелькнул панический страх. Я с трудом подавила улыбку, стараясь выглядеть строго и непримиримо, так непривычно было видеть Хорна перепуганным до смерти.
– Я думал, что если один раз жалость сработала, то она сработает и во второй, – потерянно произнес он. – Ты из жалости согласилась на помолвку, значит, бедный жених более предпочтительней, чем богатый.
Я раздраженно развела руками. Как ребенок, честное слово!
– Ты же понимаешь, рано или поздно все бы открылось.
– В моем случае луче поздно, – пробормотал он и громче: – Конечно, после свадьбы я бы все рассказал, но тогда бы ты никуда не делась. А вот сейчас я боюсь, как бы мне не пришлось начинать все сначала.
Я вопросительно подняла бровь.
– Боюсь, что еще полгода поцелуев в щеку я просто не выдержу, – он прямо на меня посмотрел. Глаза в глаза.
Голодным жадным взглядом, словно отпуская внутреннего зверя на свободу.
Сердце забилось где-то в горле, от волнения ослабели ноги.
– Жалость ни при чем, – выдохнула я вдруг севшим голосом.
– Что? – он подался вперед, отшвыривая розу в сторону, мышцы напряглись как перед броском.
– Я бы никогда не согласилась на помолвку из жалости, – повторила я, не разрывая взгляд.
Хорн вдруг крепко схватил меня за руку и потащил обратно, к еще не отъехавшей карете.
