Я кивнула, взяла его под руку, и мы вдвоем побрели по садовой аллее, прочь, в темноту. Все что угодно, лишь бы не возвращаться в дом. Легкое чувство ностальгии вошло в сердце: когда-то давно мы с Хартом уже прогуливались по этому самому саду в мой день рождения. Тогда же я узнала, что он детектив и работает на моего отца, и ужасно разозлилась на него. Помню, как бежала за ним чуть ли не до самой парковки, чтобы высказать ему все, что я о нем думаю. Наивная дурочка, мечтающая о мире во всем мире и презирающая тех, кто становится на тропу войны.
Теперь все это казалось забавным, даже смешным. Что, если никто из нас не заслуживает быть спасенным? Никто из нас не заслуживает такой милости, как примирение и прощение. Что если все мы – и Стаффорды, и МакАлистеры – носим внутри столько ненависти, злобы и жестокости, что Бог хочет лишь одного – нашей смерти? Что, если мир станет только лучше, когда все мы сгнием в земле?
Должно быть, Харт думал о том же, потому что внезапно спросил:
– Все еще мечтаешь примирить ваши семейства?"
"Мы сели у фонтана, я откусила кусок торта и помотала головой.
Примирение – волшебный единорог, которого видят только шизофреники и слишком впечатлительные дети.
– Почему? – спросил он. – Ведь не Стаффорды сделали это с тобой.
Я вскинула на него глаза, панически озираясь. Откуда он знает?! Как понял?
– Все просто, – тут же пояснил Гэбриэл, заметив мой испуг. – После возвращения из больницы ты ведешь себя так, словно кто-то держит тебя под прицелом и может убить в любой момент.
Боишься своей тени и выглядишь так, как будто находишься не среди семьи, а среди врагов… Это были не Стаффорды. Это был твой отец. Так?
Гэбриэл был хорошим психологом. Замечал вещи, которые ускользали от других. И, должно быть, давно понял, что во всей этой истории, приключившейся со мной, что-то нечисто.
– Просто кивни. Тебе не обязательно что-то говорить, – снова попросил он и коснулся моей щеки.
И это прикосновение, нежное и осторожное – милость, которую я совершенно не ждала, – заставило мое сердце пропустить удар. Все то хорошее, что я знала о Харте и чувствовала рядом с ним, было словно многократно помножено этим прикосновением. Я прижала его ладонь к своему лицу и закрыла глаза. Удивительное дело – контраст: после всей той жестокости, что я пережила, его руки были словно обещанием рая.
И я кивнула. Я призналась. Не смогла солгать.
