И поэтому по очереди русские дежурили на верхнем этаже дома пастора, наблюдая за местностью через два окна, выходящие на противоположные фасады.
Дверь скрипнула, и в комнату вошел пастор. Хольмен открыл глаза и попытался приподняться на своем ложе, но пастор замахал руками:
– Не надо, не надо. Лежи, сын мой! – Густав Борген подошел к кровати. – Я проводил доктора. Он сказал, что твоя рана не опасна. Заживление идет как надо. У тебя сильный организм, Улаф, но тебе нужно лежать.
– А доктор не приведет немцев, пастор? Вы уверены в нем?
– Людям нужно верить, – улыбнулся Борген.
– Недоверие источает душу, наполняет ее желчью. А доверие и любовь наполняют душу солнечным светом.
– Расскажите это тем моим товарищам, что остались в районе Квиннгерада. И про доверие, и про солнечный свет. Они погибли, чтобы спасти других. Нас кто-то предал, пастор. Другой причины этой трагедии просто не существует. Вот поэтому я и спрашиваю, верный ли человек ваш доктор?
– Ему можно верить. Он ведь еще и тюремный врач. Помогает арестованным и заключенным.
Тем, кого пытают нацисты. Он помогает тем, кому может помочь. Хоть немного."
"– Хорошо, пастор. Пусть будет по-вашему. Вы верите доктору, я верю вам. Другого выхода у меня нет, кроме как положиться на ваше слово…
– …и на промысел Божий, – подсказал пастор. – Все в руках Господа нашего. Он не шлет испытаний больше тех, что мы в силах вынести. А они, эти испытания, призваны укреплять наш дух и веру в него. Но я пришел не за этим, Улаф. Он рассказал о судьбе тех немногих, кто остался жив, кто пытался высадиться на планерах.
– Что? – Хольмен хотел было вскочить с кровати, но голова у него закружилась, и он снова упал на подушку. – Что он рассказал?
Пастор подошел к окну, постоял немного, глядя на заснеженную улицу, потом начал пересказывать то, что узнал от доктора. Нацисты привезли несколько человек в тюрьму. Почти все были ранены и покалечены. Их допрашивали почти двое суток. А вчера ночью всех вывели в тюремный двор. А тех, кто не мог идти, вынесли на носилках.
И всех расстреляли.
Пастор обернулся. Хольмен лежал на спине с закрытыми глазами. Нет, он не потерял сознание. Было хорошо видно, как от злости ходят желваки на скулах партизана. Пастор постоял немного, с сожалением глядя на раненого. Потом перекрестил его и тихо вышел. Человеку иногда надо побыть наедине с собой. Тогда он легче услышит Господа, легче ему будет начать с ним говорить.
Сосновский вошел к Хольмену, когда из комнаты вышел пастор.
