Авиатор

Александр Васильевич оказался нечуток к смене стилей.

Читал все эти месяцы то, что писал Иннокентий, и словно бы проникся его взглядом.

Иногда смотрю на вещи в точности как он. Слушаю будто его ушами.

Звяканье бросаемых в поддон инструментов.

Треск отрываемого бинта.

Запах после мытья полов – лимонный, иногда – клубничный. Если не приторный – повышает настроение.

Это был запах перемен. Только ощутив его, я понял, как радикально поменялась жизнь. А раньше пахло хлоркой, я еще застал это время.

Во время ординатуры подрабатывал санитаром, хлорированной водой полы мыл.

Отвратительный вроде бы запах, а вот ведь – связывает меня с юностью. Когда слышу его, сердце стучит быстрее.

Даже отвратительное, оказывается, можно обогреть собой, а потом вздыхать о нем спустя время. Не говоря уже о прекрасном.

Мое время не прерывалось, а я вот способен так печалиться по прошлому.

Что уж говорить об Иннокентии – у него две жизни, как два берега большой реки. С нынешнего берега он смотрит на тогдашний.

Он ведь не переплывал эту реку. И реки-то не было. Просто очнулся – а сзади вода. То, что было доро́гой, стало дном. И он по этой дороге не шел.

Он как-то сказал мне, что по непрожитым годам – тоскует.

Читал Бахтина. Время от времени Гейгер приносит мне книги, которые, по его словам, образованному человеку нужно знать – хотя бы в первом приближении. Приносит лучшее, что появлялось в разных областях за время моего ледяного сна. Читая, я подумал: Робинзон за грехи был заброшен на остров и лишен своего родного пространства.

А я лишился своего родного времени – и тоже ведь за грехи. Если бы не Настя…

– Прогулки по кладбищам?

– Да, по кладбищам. Это его новое хобби. – Настя помолчала. – Ищет прежних знакомых.

Я поехал на Смоленское. Припомнил, где была могила его матери, и пошел в ту сторону. Через пару минут в конце аллеи увидел Иннокентия. В темных, по моему совету, очках – чтобы не узнавали. Всё равно узнают.

Он шел, время от времени прихрамывая. В руках газетный сверток.

“Вечерка”. Сверток был странен, так что вначале он отвлек меня от хромоты.

– Вы можете всё скрыть… – Я улыбнулся.

– Мне не нужно ничего скрывать.

Иннокентий развернул газету. В ней лежала статуэтка Фемиды. Вот тебе и раз. Зачем, спрашивается, она ему на кладбище? Какую справедливость он здесь восстанавливал?

Мне стало смешно, но я сдержался. Зачем, зачем… Носил, видимо, матери – к Анастасии-то он не ходил. Что-то у них с Фемидой, видимо, связано.