Не худший способ вознестись.
Само собой, он обихожен сиделками – ночными и дневными, и опытным медперсоналом, но… Дальше вступает Мэри: но, как ты понимаешь, наш Генри лишен женской ласки… Он натыкается взглядом на мое недоуменное лицо, вскакивает и начинает мотаться по кухне, бурно жестикулируя, путаясь в доводах, запинаясь. Впадает в рассуждения – самого разного, иногда противоположного свойства.
– Понимаешь, – говорит он, – я просто хочу, чтобы рядом с братом была достойная женщина. Не для секса, ему это не нужно.
– А для чего? – прямо спрашиваю я, не сводя сурового взгляда с его мельтешащей фигуры: бывают такие слишком быстро выросшие подростки, которые никак не могут приспособиться и привыкнуть к своему новому телу.
И он сникает, опускается на стул, мнется, прячет лапы между колен, застенчиво пожимает своими прилично развитыми сутуловатыми плечами.
– Но женское общество – это не только секс… – произносит он укоризненно, умоляюще на меня глядя. – Это обаяние гораздо более тонких, более глубоких отношений…
И переводит взгляд на обшарпанный комод, явно привезенный со склада «Армии спасения»: там стоит фотография здорового Генри, в белых шортах и майке, с клюшкой для гольфа; он обвешан сразу тремя девицами – плейбой и везунчик, и, что там говорить, красавец.
Короче, Мэри, этот самоотверженный идиот, решил предоставить брату женское общество в своем лице."
"Такое вот диковинное извращение. Чего на свете не бывает.
Можешь на это не отвечать, я довольно точно воображаю твою реакцию и даже выражение лица…
* * *…Словом, Мэри исчез на довольно долгое время.
Сначала я не обратила внимания, на работе были напряженные недели. Но время от времени задумывалась – не нагрянуть ли к ним просто так, проведать мальчиков. Может, настолько вдохновилась этой идеей – поднять в небо Генри, да и самой подняться, спустя столько лет? Санёк, бывало, говорил: «Бабий ветер в башке», – мол, крутит меня, полощет…
Бабий ветер…
Да, признаюсь тебе, я скучаю по простору – не тому, который нам от рождения дан, чтобы колесить вдоль и поперек по знакомой и незнакомой, утоптанной и умятой миллионами ног-колес-копыт-полозьев земле, а тому воздушному простору, где пограничные межи не поставишь и заборов не возведешь, – простору небесному.
…У меня, знаешь, есть своя теория касательно пристрастий воздушных людей к виду полетов, которые они выбирают. Потому что парашютисты отличаются от планеристов, а те совсем не похожи на воздухоплавателей.
