Сегодня старуха подозрительно молчала и вообще была не в духе. Может, заболела? Я подняла голову. Генино тяжелое лицо выражало крайнюю степень обиды, брылы обвисли и подрагивали.
– Ты надо мной издеваешься, Ляля? – тихо спросила она. – Хочешь лично от меня послушать про мою катастрофу?
– А что случилось? – Я соорудила испуганно-сочувствующее лицо. – Лида мне ничего не говорила.
Лида мне, конечно, не просто, а в лицах рассказала про стариковский утренник, изобразив каждого, и мы обе, а также сосед Юра, который как раз поднялся спросить, сколько сахару и муки добавляют в оладьи, хохотали, как безумные (у Лидки незаурядные артистические способности!), а потом дружно взгрустнули и дружно пришли к выводу, что сами будем точно такими же старыми пердунами.
– Так что там произошло? Кто на кого напал? У тебя же была шикарная роль, и Лида говорит – шикарный костюм.
– А то! Я три дня не ходила в садик, шила, не разгибаясь. Если б ты видела тесьму, которую я пришила на подол. Ты в жизни такой тесьмы не видала. Ты знаешь, что на зоне я была…
– Погоди.
Ну, тесьма…
– Кокошник с блестками!
– Кокошник. И что же…
– Со мной произошло страшное, Ляля. – Она вздохнула и сумрачно потупилась. – В первый ряд села Гнойная Грыжа, и я…
– Что-что?! Это кого так приятно зовут?
– Да соседка по коридору, пятнадцатая квартира… Тварь последняя. Ей трижды оперировали грыжу, а спроси, что она поднимала в жизни тяжелого, в отличие от меня?
– Не отвлекайся. Ну, села она в первый ряд, и что ж такого…
– Нарочно! Кто ее приглашал? Явилась и назло мне уселась в первый ряд! Гипноз – ты знаешь, шо это такое? И я кукарекнула!
Я внимательно смотрю на нее: совершенная искренность и горе.
– Понимаешь, Ляля, я так переволновалась, что кукарекнула. И это было роковой ошибкой. Кукарекают ведь петушки, а не куры… Ну и такой позор я уже не могла пережить.
– Не драматизируй.
– А я тебе говорю: эта шалава назло пришла и ждала моего позора! Гипнотизировала!
– Поменяй ноги. Давай правую… Вот здесь не больно? – Я жму на большой ноготь.
– А здесь?
Ногти на редкость благополучны, горжусь своей работой.
– Мне странно, Геня Абрамовна, – говорю я строго. – Ты такой боец, такой таран… и вдруг сдрейфила. Кукарекнула, подумаешь! А почему не спела? У тебя разве не было арии?
– Арии не было, – говорит Геня – грустная, очень грустная старая каторжная лошадь. – Не дали.
– Подумаешь: не дали! А ты взяла бы да спела что-нибудь, назло всем. Тормознула бы всех своей арией, они бы сдохли от зависти.
