Байки нефтяного Севера

Я уже сам начал соображать, что несу ересь, когда мой собеседник прервал меня вопросом:

— Ты, лейтенант, чего хочешь-то? — Да у нас солдатики-срочники, кормить надо, они уж весь ЭнЗэ поели. Нам бы оленя. (Боже! Он и говорит-то почти без акцента, а я ему…). — Ну, солдаты, мы это понимаем. Я сам в войну разведротой командовал, капитаном домой пришел. (Фронтовик, разведчик, у него и звание выше моего, а я с ним как с чуркой неграмотным!) — Ну, так нам бы оленя, капитан. Могу спирта дать. — Спиртом я тебя сам угощу.

Чё еще есть-то? — Солярки могу бочку дать. — Вместе с бочкой? (Да с нашим удовольствием, что ж я, бочку не спишу?!)

Я тут сразу вспомнил, что мне рассказывали. Бочки двухсотлитровые, а еще лучше столитровые в тайге в цене. Местные, и эвенки, и русские жители, у бочек верх срезают, отмывают, потом изнутри покрывают гудроном и используют в хозяйстве: бруснику мочить, рыбу солить, когда и капусту квасить. Канцерогенно, небось, в жуть, но кто тогда об этом слышал?

— Могу, — говорю, — еще пустых пару добавить.

 — Ну, хорошо тогда. Сейчас Степан олешка зарежет, разделает и с твоим шофером отвезет. Вы ведь у (называет озеро) стоите. — Да. — А мы с тобой пока поужинаем, печенку съедим да маленько попьем. — Да мне командир… — Порядок в танковых войсках! У вас там пятеро офицеров да солдат с гражданскими два десятка — один вечер без тебя обойдутся. А иначе меняться не буду. И никто не будет — я тут бригадир на сто верст. А вам гражданских обижать не велено. Ты, паренек, езжай с моим пастухом и командиру доложи, что я лейтенанта до завтра в плен взял. А утром мы вместе приедем и рыбы ему в подарок привезем. Тогда и бочки возьму.

Целый вечер мы с ним сидели над жареной печенкой да над неразбавленным. Молоком запивали, я у него и на будущую жизнь научился, только что потом коровье было. Правильного его имени я не упомню, но по-русски он был Федор Федорыч, так и мне сказал его звать. Соскучился человек, как я понимаю, по ""городскому разговору"", все-таки два года в педучилище и потом четыре года войны — привык к русской речи, а тут ему, прямо сказать, и говорить по-русски не с кем.

В основном-то, конечно, про войну и говорили. Он на Втором Белорусском заканчивал — так, как они все, очень Рокоссовского уважал. Как я понял, он мою глупость с ""пиджин-раша"" хорошо заметил, но не поминал. Воспитанный человек-то. Правда, спирту он чересчур употребил, так под конец у костра и заснул, но тут отличия от моего майора Юденича не наблюдалось.