Но ты никогда уже не станешь прокурором, побывав владельцем ресторана. Все, шлагбаум упал.
Анцыферов смотрел на Неклясова со смешанным чувством озадаченности и искреннего удивления. Он обнаружил вдруг в этом опереточном Вовчике здравый смысл. Неклясов действительно был прав — после лагерей он мог вернуться в свой кабинет, это нетрудно было сделать, достаточно было опубликовать покаянное письмо Халандовского, который бы признался в провокации и покаялся... Были способы, были. Но после ресторана...
— Я прав? — спросил тот, словно читал мысли Анцыферова.
— Теперь ты наш, Леонард... Да ты и всегда был наш, — пропел Неклясов.
— Ты всегда мыслил и действовал криминально. И не случись этой позорной взятки, ты подзалетел бы на другом, может быть, более неприятном... Например, на развращении малолеток...
— Ей уже двадцать! — почти взвизгнул Анцыферов.
— Будет, — поправил Неклясов. — А когда у вас это дело начиналось, ей и шестнадцати не было... Она, конечно, выглядела не таким уж и ребенком, но была все-таки ребенком.
— Кто помог ей получить аттестат? А аттестат получают в школе. А школу заканчивают в шестнадцать, в семнадцать...
Анцыферов был подавлен. Единственное чистое, святое и неприкосновенное место в его душе, место, где обитала прекрасная парикмахерша, было истоптано и загажено.
— И что же? — спросил он растерянно, — Что из этого следует?
— Леонард... Я, конечно, дебил, я это знаю... Папа с мамой крепко выпили перед тем, как меня зачать... Они мне сами говорили.
Анцыферов молчал, глядя на Неклясова и делая над собой невероятные усилия, чтобы не вскочить и не броситься бежать от этого чудовища.
— Еще вопрос, — печально проговорил Неклясов, опустив глаза, чтобы не видеть залитого кровью Анцыферова, не видеть, как сереет его обескровленное умирающее лицо. — У меня есть один знакомый корреспонденток...
