Осоргин, не успевший пообедать в городе и до сих пор протянувший на утреннем чае с пряником, набросился на роскошную закуску куда охотнее, чем можно было ожидать. А когда Анцыферов взялся произнести второй тост, никто не возражал, потому что морозный воздух, гудящие сосны, приятные слова, прекрасная водка делали свое дело. Даже улыбки замелькали на лицах до того хмурых и неприступных — улыбнулся Осоргин, что-то сказав Анцыферову, не смог удержаться от улыбки Бильдин.
— Садитесь, гости дорогие! — спохватился Неклясов.
— Ну что, Жора, будешь меня судить? — спросил Неклясов Осоргина, который оказался рядом с ним за столом.
— А как же, — ответил тот с набитым ртом. — Положено.
— Судить тебя можно за многое, но доказано, например, то, что ты похитил вот этого человека, — Осоргин показал на Бильдина, который все еще молчал, хотя от других ни в выпивке, ни в закуске не отставал. — Держал в заложниках, требовал денег, допустил бесчеловечные пытки...
— Есть пытки человечные? — усмехнулся Неклясов.
— Не надо словами играться... Это нетрудно, но для дела бесполезно.
— А о каких пытках речь? — продолжал вести свою линию Неклясов с неожиданной настойчивостью.
— Ну, знаешь.... Вы же отрезали ему уши, скормили у него на глазах собакам... Город был потрясен этой жестокостью!
— Я не отрезал ему ушей, — невозмутимо сказал Неклясов. Обернувшись назад, он что-то сказал своим амбалам и снова повернулся к Осоргину. — У вас есть доказательства, что именно я отрезал уши?
— Таких доказательств нет... Уши отрезал другой человек, но по твоему приказанию.
— Уж не этот ли? — Неклясов махнул рукой за спину, и все, оглянувшись, увидели, как двое парней вели под руки Ерхова.
— Я не знаю его лично, мне трудно судить, — смешался Осоргин, торопясь прожевать.
— А ты, Эдик, узнаешь этого злодея? — спросил Неклясов у Бильдина.
— Да, это он надо мной поработал.
— Ты на него в обиде?
— Нет, Вовчик, я на тебя в обиде. Это ты сказал ему, что надо делать, чтобы я отдал деньги...
