Банда 3

В самый раз, — ответил Овсов, не останавливаясь. — Знаешь, кто здесь лежит? Недостреленные, недорезаные, недобитые... Свидетели лежат, жертвы, попадаются и сами преступники, которые не смогли свою работу сделать доброкачественно. И те и другие находятся в опасной зоне, в зоне риска...

— Болевой шок, психологический шок и страшная потеря крови. Конечно, без ушей он выглядит довольно своеобразно, но привыкнуть можно. Везучим оказался — у него растет неплохая шевелюра... Прикроет слабое место, еще за женщинами сможет ухаживать.

.. Но досталось ему крепко. Кстати, за что?

— А ни за что... Деньги были, много денег, банк открыл, неплохой, вполне порядочный банк... А делиться не захотел. К нему раз пришли, второй, он охрану выставил, сам без охранников нигде не появлялся. Но ведь есть места, где охранники некстати... Из кровати его вынули. От женщины оторвали, кстати, от чужой женщины.

— Чужих женщин не бывает, — проворчал Овсов.

— Да? — удивился Пафнутьев. — А что, похоже, ты прав... Можно запишу эту твою мысль?

В палате находились четверо.

Молодой парень с трубкой, торчащей из горла, — ему пытались отрезать голову. Второй уже с неделю лежал пластом, не шевелясь, — он весь был истыкан ножами. Вступился за девчонку, за чужую девчонку, которую видел первый раз в жизни. А нападавшим нужен был повод. И они его получили. Как понимал Пафнутьев, ребята просто тренировались, готовились к чему-то более серьезному. Две капельницы, нависшие над парнем, убедительно говорили о его состоянии. У окна лежал пожилой человек с простреленной грудью. Кто стрелял, он даже не знал, хотя, возможно, не желал говорить. Это его дело. Значит, решил смириться или сам разобраться. В таком случае вместо него здесь скоро появится его обидчик. Суровые законы мести спустились с гор и воцарились в городах. Четвертым был Бильдин.

— Вот мы и снова встретились! — радостно сообщил ему Пафнутьев, присаживаясь на белую крашеную табуретку. — Как жизнь?

— Очень хорошо, — ответил Бильдин, с трудом раздвинув бледные губы.

Его худое, остроносое лицо по цвету почти не отличалось от стен и не выражало ни боли, ни радости.

— Начальник говорит, что скоро выписываешься?

— А сам? Не возражаешь?

— Что-то, старик, ты совсем скис! Так нельзя. Самое страшное позади.

— Ну, ты даешь! А что у тебя впереди?

— Они меня не оставят.

— У меня была охрана. Знаете, когда было хуже всего? Когда они уши на сковородку бросили, в кипящее масло... И я вижу — мои уши жарятся... Казалось, они еще при мне...