Он долго смотрел в окно на улицу, потом перевел взгляд на собственные руки, на наручники, блеснувшие в темноте, повернулся к Пафнутьеву.
— Прихватили вы меня, ребята, прихватили... А если до двенадцати Вика будет дома? Тогда что? Отпускаете?
— Конечно, нет, — ответил Пафнутьев. — Вика должна встретить меня с улыбкой на устах.
— А если встретит с улыбкой на устах?
— Тогда мы передаем тебя в систему правосудия. Переночуешь у Шаланды. Утром будет видно.
— Ну что ж... Значит, отпускаете, — Думаешь, отвертишься?
— Соедини меня с Леонардом.
— Он что у тебя, диспетчером служит?
— Это неважно... Главное — служит, — усмехнулся Неклясов. — Какой цвет любит твоя жена?
— Шоколадный. Красный. Белый. Синий.
Пафнутьев позвонил в дверь своей квартиры в половине двенадцатого. Дверь открыла Вика. Она улыбалась, но улыбка у нее была скорее растерянной, чем радостной.
— Слушай, — сказала она, — я ни фига не понимаю... Они привезли меня на каком-то громадном «мерседесе», когда вышла из машины, набросили на плечи вот это манто, — она показала на роскошную шубу, брошенную на диван, — следом внесли розы.
— Они хотели, чтобы ты улыбнулась.
— Господи, им-то это зачем?
— Хочешь жить — умей вертеться, — Пафнутьев, не раздеваясь, обессиленно опустился прямо на манто шоколадного цвета. — Присядь, — и он похлопал ладонью по сверкающему, струящемуся меху.
Это произошло через несколько дней. Подняв в середине дня телефонную трубку, Пафнутьев услышал попискивающий смех Неклясова. Вначале он не поверил себе, подумал, что ошибся, но первые же слова далекого собеседника убедили его — никакой ошибки. Звонил Вовчик Неклясов.
— Здравствуй, Паша! Как здоровье?
— Очень хорошо. Кто говорит?
— Не узнаешь? Ай-яй-яй! Лучших друзей не узнаешь... Нехорошо, Паша... Вовчик беспокоит.
— По моим сведениям, звонишь из камеры? — спросил Пафнутьев.
— С камерой я распрощался, — довольно рассмеялся Неклясов.
— Как же тебе это удалось?
— Судья вынес постановление... Пришлось подчиниться.
— Просто отпустил? — удивлению Пафнутьева не было предела.
— Да, дорогой! Да! Отпустил! Я же говорил, что как только из твоих цепких лап вырвусь, считай меня на свободе. Да! Едва вышел из ворот, тут же с ребятами помчался в крематорий, к Семеновне!
— Да, мы понравились друг другу.
