Наступили вечерние сумерки, зажглись первые фонари, из сквера постепенно исчезали суматошные прохожие, старухи с сумками, задерганные чиновники с портфелями и появились люди, которые никуда не спешили, которые пришли в сквер, чтобы походить, подышать, побалдеть. Присыпанные ракушечником дорожки неожиданно оказались почти сухими, снег с них сошел быстро, вода впиталась, и здесь можно было ходить в летних туфлях. Лужи уже не замерзали к вечеру, с каждым днем становилось теплее, а луна, поднявшаяся над темными крышами, еще раз убеждала, что наступили новые времена, полные трепетных надежд и радостных свершений.
Сквер был небольшой, и обойти его весь с несколькими дорожками и отсыревшими за зиму беседками можно было минут за пять, за семь. Поглядывая на прохожих, Андрей убедился, что в светлой плащевой куртке да еще при джинсах он был один, спутать его ни с кем было просто невозможно. Он понимал, что рекламная фотография может лишь отдаленно напоминать живого человека, к тому же женщину неузнаваемо изменяет одежда, а Надя на том снимке вообще была почти обнажена.
Разговаривая с ней по телефону, Андрей убедился, что на этот раз голос и выражение лица на фотографии как бы совпадали, это был один человек, во всяком случае, ему хотелось в это верить. И лицо ему понравилось, и голос женщины. Это были далеко не те эротические всхлипы, потрясшие его недавно каким-то своеобразным беспределом.
Часы показывали без пяти восемь.
Надя уже могла бы и появиться, но ее не было или же она присматривалась к нему со стороны.
Дойдя до конца сквера, до самой проезжей части, Андрей уже повернул в обратную сторону, к универмагу, как вдруг его остановил возглас.
— Эй, мужик! — раздалось за спиной. По каким-то признакам мы всегда понимаем, что окликают именно нас, хотя не произносится при этом ни имени, ни фамилии.
