Банда 5

У него нет другого выхода. Я слышал, он где-то дом строит...

— Строит, — кивнул Петрович.

— Десять на двенадцать.

— Это же дорого — дом строить в наше время? А?

— Нет ничего дороже.

— Вот построит дом, и нам нужно будет с ним что-то делать... Иначе он сделает с нами.

— Не сделает, — беззаботно протянул Петрович. И опять ему удалось произнести это так, что понял Афганец — его слова восприняты всерьез.

На этом их разговор прекратился — шевельнулась листва у калитки, скрипнули петли, и через несколько секунд оба увидели на дорожке Вандама.

 — В белой рубашке с раскрытым воротом, загорелый и красивый, он шел, с улыбкой осматриваясь по сторонам, чтобы первым увидеть, кто уже успел прийти.

— Я вас приветствую! — радостно сказал он, заметив на крыльце Петровича и Афганца.

— Привет. — Петрович протянул ему большую костистую ладонь. И Афганец поздоровался, но как-то смурно, явной радости не высказал и продолжал смотреть прямо перед собой в зеленое пространство сада.

— Представляете, — Вандам был радостно возбужден, — еду сейчас в трамвае, уже скоро выходить, в вагоне почти никого не осталось.

Подходят трое... Слово за слово... Дай закурить. Не курю, говорю. Дай на сто грамм. Не пью, говорю. Выйдем поговорим, предлагают. Я не возражаю, выйдем поговорим. Отчего же не поговорить в хорошую погоду, летним вечерком...

— Поговорили? — спросил Петрович.

— Немного, — рассмеялся Вандам. — Но по душам. Сейчас выясняют, кого из них как зовут... Могут и не вспомнить. — Он опять рассмеялся, показав ровные белые зубы.

— Не надо бы, — вздохнул Петрович.

— Почему? Честный мужской разговор. Ты мне, я тебе... Нет, Петрович, зря ты на меня бочку катишь!

— Не надо бы, — поморщившись, повторил Петрович. — Как-то ты передвигаешься по земле, везде оставляя следы. Наверняка человек десять видели вашу беседу... И все тебя запомнили, как не запомнить такого нарядного, всего из себя красивого да ловкого...

— Ну и что, Петрович, ну и что? Я готов ответить... Хулиганье, понимаешь, к порядочным людям цепляется, нигде проходу уже от них нет! — напористо и весело продолжал возмущаться Вандам.

— Не надо бы, — прокряхтел Петрович, поднимаясь со ступенек. — Плохо это... Ну да ладно... Всех уложил?

— Молодец, — сказал он без одобрения и опять тяжело вздохнул. Петрович вообще часто вздыхал, от усталости, от непосильного опыта, который нес на своих плечах, а может, и какие-то тяжкие предчувствия томили душу его. — Пошли в дом, нечего здесь людям глаза мозолить.