Он сидел на табурете на тетушкиной кухне и ласково смотрел на него, Ивана Воловцова. Сидел и молчал, только глаза его говорили ласково: «Ничего, Ваня. Все образуется. Ничего… Я всегда рядом».
Глава 3
Несчастный случай, убийство? или Заключение доктора Живаго
Его разбудил запах дыма. Он вначале не понял, откуда тянет, и, обеспокоенный, быстро поднялся и прошелся по дому. Нет, в доме вроде все в порядке, и дымом тянуло с улицы. Видно, в открытую форточку.
Тетки дома не было, спросить, откуда дым, не у кого. Одевшись, Иван Федорович вышел во двор и увидел, что возле соседнего двухэтажного особняка толпится народ, а из разбитого окна на втором этаже буквально валит дым.
Времени было всего седьмой час утра, однако в Ямской слободе всегда вставали рано, так что ничего удивительного в том, что возле особняка скопилось уже десятка полтора людей. Когда Воловцов через боковую калитку прошел во двор особняка, со стороны улицы к дому подходил крепкого вида околоточный надзиратель с молодым парнем придурковатого вида.
Недовольный таким количеством зевак, надзиратель в сопровождении парня вошел в дом и закрыл за собой дверь: нечего, мол, посторонним там делать.
Тетка тоже была здесь. Увидев ее, Иван Федорович подошел ближе и спросил:
— А что стряслось?
Феодора Силантьевна посмотрела на племянника полными слез глазами и ответила:
— Марья Степановна, товарка моя, заживо сгорела.
— Как это — заживо? — удивился Воловцов.
— Как-как, — встряла в разговор женщина с колючими глазами, чуть помладше тетки Ивана Федоровича.
— Керосином облилась, вот и сгорела до самых черных угольев.
— Так-таки до самых угольев? — спросил чей-то женский голос.
— Говорят, да…
— Сама, что ли, она облилась? — послышался мужской голос сбоку.
— Может, и сама, — ядовито отозвался другой мужчина. — От такой жизни запросто можно самосожжечься…
— От какой такой? — огрызнулись на него.
— И правда, чем у Кокошиной жизнь была плоха? Комнаты сдавала внаем, ничего не делала, а денежки капали, — громогласно и едва не басом произнесла высокая женщина с усиками в уголках губ.
— Чего от такой жизни самосжигаться-то? Всем бы так!
— Вшяко в шисни быфает, — глубокомысленно заметил беззубый сухонький старичок и философски покачал головой: — На то она и шиснь…
— А и верно, — сказала молодка с малым дитем на руках. — От внутренней сумятицы запросто можно руки на себя наложить.
— Оно и видно, как ты вся испереживалась-то, — ехидно заметила женщина с колючими глазами.
