— Дальше? Дальше Наташка мне открыла дверь…
— И?
— И спросила: чего, мол, мне надобно.
— А ты? — устало спросил Петухов.
— А я ей и говорю: пошли, дескать, к хозяйке, у нее из-под двери дым сочится…
— А она что? — уже изнывал от такого дознания околоточный надзиратель.
— А она, вот тоже, как и вы, спросила. — Ефимка уважительно посмотрел на Петухова: — Пошто, дескать, ты ко мне приперся, а не к жильцам домовым?
— А ты?
— А я ей, как и вам щас только что, ответил… — сказал Ефимка и опять замолчал.
— А что ты Наташке ответил-то? — сдерживая смех, спросил из своего угла Воловцов.
— Да то же, что вот и ему, — повернулся к Ивану Федоровичу дворник, кивая в сторону околоточного, — что, дескать, к домовым жильцам не достучишься, они-де рано вставать не привыкшие…
— Что дальше? — спросил Петухов.
— Дальше Наташка одеваться стала…
— Ну, оделась она, и что потом?
— А потом мы пошли… — ответил, как само собой разумеющееся, Ефимка.
— Куда?
— В дом, — ответил Ефимка и замер в ожидании нового вопроса.
— Вошли в дом, что дальше? — Петухов уже нервничал настолько, что, казалось, еще немного, и он изойдет пеной нервического припадка.
— Поднялись, прошли на кухню и подошли к двери фатеры хозяйки.
— И?
— И увидели из-под двери дым, — сообщил Ефимка с таким видом и таким тоном, будто только что разгадал все загадки египетских пирамид.
Из угла, где сидел Воловцов, послышалось не то хрюканье, не то последние хрипы висельника. Петухов поднял голову и посмотрел на московского гостя.
Тот был вполне серьезен и внимателен. Словом, то, что судебный следователь по наиважнейшим делам Департамента уголовных дел Московской Судебной палаты Иван Федорович Воловцов едва сдерживает готовый вырваться наружу смех, околоточный надзиратель не заметил. Иначе мог произойти неприятный конфуз…
— Дальше…
— Чо?
— Что вы делали дальше? — повторил вопрос Петухов.
— Мы стали стучаться в дверь.
— И?
— Не достучались…
— Вам никто не открыл?
— Нет, не открыл, — ответил Ефимка.
— Тогда Наташка мне сказала: бежи, мол, в участок. Я и побег…
— Слава тебе, Господи, — выдохнул Петухов. — Неужто свершилось? — Он какое-то время смотрел на Ефимку, как смотрят на лучшего друга, который спас вас от дикого зверя или вражьей пули. Еще так иногда смотрят, когда прощаются навсегда на перроне вокзала с любимым человеком. Благодарность провидению, что дознание с дворником закончилось, было у Петухова неисчерпаемым и безграничным.
