Пришел, значит, к местному коммунальному начальству с той проклятой бумажкой, где было прописано про мою инвалидность. Примите, дескать, Христа ради, на любую работу. Никуда не берут, а пенсия такова, что на нее и махорки вдосталь не купить. Повертел начальник мою бумажку, посмотрел на меня и сжалился. Оформил он меня в свою шарагу дворником, показал сарайчик с инвентарем и подвал этот, где мы с тобой нынче проживаем. Вот у тебя, Саня, какое было желание, когда ты первый раз спустился в мой подвал?
Саня в ответ икнул.
— Вот! — Тимофей понял это по-своему. — Сейчас, погодь, закурю.
— Может, не стоит? — попытался остановить его племянник.
Старик отмахнулся и подцепил темными крючковатыми пальцами «беломорину», валявшуюся рядом с пачкой.
Он сморщил мундштук, пожевал его губами, чиркнул спичкой и продолжил, деловито пуская к потолку клубы дыма:
— Тогда я и решил, значится, напиться. Натурально так, до потери человеческого облика. Чтоб вусмерть! А иначе пропадал смысл всей моей дальнейшей жизни. Зачем она мне такая нужна? Да и чурался я, знаешь ли, завсегда этих «чуть-чуть», «немного», «для настроения».
Только в соплю, как говаривали у нас в Юзовке.
Печень Василькова напомнила о себе ноющей болью. Он покосился на пустую бутылку и вздохнул. За этот вечер они выкушали две. Поэтому Александр и чувствовал себя хреново. Нет, голова соображала нормально, а вот нутро выворачивало и болело.
А Тимофей Григорьевич все не умолкал, затягивался ядреной «беломориной» и снова говорил.
— Я же дворник, тут понимать надо.
Встаю в пять утра, чтоб к семи, когда граждане выходят из дома по своим делам, все вокруг блестело, — делился старик сокровенным. — Надеваю галоши, хватаю метелку и работать начинаю раньше, чем солнышко здоровается с крышами домов. Граждане что, они только и знают ходить да мусорить. А я собираю за ними и в ящик складываю. Вот ежели бы у меня был сынишка, то он, видя мое усердие, ни за что не кинул бы на асфальт бумажку. У меня ведь и руки уже ослабли от возраста. Думаешь, легко это, каждый день метлой половину гектара отскабливать? Ага, молчишь! То-то и оно.
Тебе, племяш, меня не понять. Сколько я тут горбачусь, а лапотник у меня завсегда пустой.
— Лапотник — это бумажник, что ли?
— Точно, бумажник.
Тут сквозь мутное сознание Василькова проклюнулась неплохая мысль.
— Слушай, Тимофей Григорьевич, а откуда ты набрался таких словечек? Ты же вроде никогда не сидел, с блатными не якшался. Я больше года отмаялся в лагере, и то не грешу феней.
