Барабаны осени. Книга 2. Загадки прошлого

– А, ну да. Вот только… он не слишком маленький? – с сомнением пробормотал Роджер.

Она весело фыркнула.

– Вырастет. Все равно эта штука ему пока не нужна.

Пенис Роджера при этом дернулся, напоминая о своем существовании.

Брианна потянулась к ребенку, но Роджер покачал головой.

Младенец пах молоком и какой-то сладковатой гнилью. И чем-то еще, совершенно незнакомым… Наверное, то был его собственный запах.

– Мама называет это детским парфюмом. Она говорит, это природная защита, чтобы родители не убили собственное потомство.

– Убили? Как это? Он же такой маленький и беззащитный, – запротестовал Роджер.

Она насмешливо вздернула бровь.

– Ты не жил с этим маленьким дьяволом весь последний месяц. Сегодня первая ночь за три недели, когда у него нет колик. Не будь он моим сыном, давно отнесла бы его подальше в лес.

«Не будь он моим сыном». На секунду Роджер позавидовал этой извечной материнской уверенности – Брианне не было причин сомневаться в происхождении ребенка.

Младенец шевельнулся и сдавленно гукнул, уткнувшись Роджеру в шею.

Брианна тут же подскочила и забрала малыша, приподняла его и принялась поглаживать по спинке. Тот вяло отрыгнул и снова затих.

Она трепетно, словно запаленную динамитную шашку, уложила его в колыбельку на живот. В пламени камина под сорочкой высветились очертания ее тела.

– Ты могла вернуться сразу же, как только узнала. Времени было более чем достаточно. – Он не отрывал от нее взгляда. – Теперь, наверное, моя очередь спрашивать. Что заставило тебя ждать? Любовь – или чувство долга?

– Все сразу.

 – Глаза у нее потемнели. – А может, ничего. Я… я просто не могла уйти без тебя.

Он глубоко вдохнул, чувствуя, как тают последние сомнения.

Она повела плечом, и сорочка – единственная ее одежда – упала на пол. Черт возьми, они и правда рыжие! Не просто рыжие: еще и золотистые, и янтарные, цвета слоновой кости, и киновари… Он хотел ее так сильно, что мысли терялись.

– Ты сказал, что клянешься всем святым… А что свято для тебя, Роджер?

Он потянулся к ней – нежно, бережно.

Прижал Брианну к груди и вспомнил вонючий трюм «Глорианы» и тощую запуганную женщину, пропахшую молоком и навозом. И бой барабанов, и огонь, и кровь, и осиротевшее дитя, крещенное именем отца, который предпочел умереть, потому что боялся любить.

– Ты, – прошептал он ей в волосы. – Он. Все мы. А разве есть что-то еще?

Утро было на удивление спокойным. Ребенок проспал всю ночь, за что удостоился всеобщего восхищения.