Куда важнее то, что она снова в моих легких: вдыхает жизнь, наполняет собой и больше не стесняется, хоть до сих пор краснеет, как девчонка.
Даниэла почти отскакивает, когда за нашими спинами слышится выразительное покашливание. Я понимаю, что мой доктор – мировой мужик, но сейчас он, мягко говоря, совсем не вовремя. Но он выразительно стучит по циферблату часов и мне остается только сцепить зубы.
— Я приеду вечером, - обещает Даниэла.
— У тебя все хорошо? – Я удерживаю ее за руку.
— Лучше не бывает, - отвечает она, но мы оба знаем, что это – ложь во благо, потому что я знаю, чем она пожертвовала ради меня.
Во второй половине дня ко мне приходит следователь, а вместе с ним адвокат, который чутко следит за тем, чтобы на меня не оказывали давление. Это человек Онегина, и я чувствую себя везучим засранцем, потому что этот мужик – Онегин – реально охеренный, и хочется если не быть таким, как он, то по крайней мере на него равняться."
"Я во всех подробностях рассказываю все, что произошло.
Мне ни к чему врать, поэтому и домысливать не нужно. Рассказываю, что Оля была не в себе все последнее время, что угрожала и до того, и не только мне. Следователю уже явно сделали внушение, потому что адвокат его все время «стопорит» на вопросах, которыми он меня провоцирует.
— Странно, что вы так хорошо все детали запомнили, - говорит «следак», и я снова напоминаю о своей службе, которая научила, что моя жизнь может зависеть от любой мелочи.
В конечном итоге он сваливает, но дает понять, что следствие рассматривает вариант шантажа и самообороны.
— Мне нечего скрывать, - зло бросаю ему в спину, уже когда эта продажная шавка стоит в дверях. – Дочка Никольского хотела меня убить, потому что окончательно свихнулась. Но ведь вы все там и так это знаете, да?
Глава сорок четвертая: Даниэла
— Беременность протекает благоприятно, - говорит гинеколог, к которой я стала на учет по совету Евы.
Замечательная чуткая женщина, точно знающа свое дело и не волнующая меня всякими мрачными предположениями.
Только я переступила порог ее кабинета, как она твердо сказала: «Будем рожать!» Это что-то вроде ее установки на позитив для таких, как я, которые уже отчаялись забеременеть самостоятельно, но все-таки познали радость материнства.
Позади остались еще две недели. Две недели скандалов в прессе, вытащенного наружу грязного белья, в основном из моей прошлой жизни, в которой я к тридцати годам успела наделать ошибок.
