Хотел доказать этим сраным небожителям, что меня нельзя измерить денежными знаками, а в итоге связался с женщиной, которую не хочу видеть в своей жизни ни сейчас, ни потом. И осознание сделанной ошибки наотмашь лупит кувалдой куда-то в затылок, заставляя морщиться от несуществующей боли и через слово матерится.
Я иду через калитку на улицу, почти уверенный, что сейчас меня догонят, скрутят и по-тихому пристрелят где-то на этой безразмерной территории. И никто ничего не узнает. Но мне ни хуя не страшно, потому что я видел смерть.
Видел, как убивают, и убивал сам. Потому что нет в мире ничего более отстойного, чем война за чужой капитал, и нет более беспощадных ублюдков, которые нанимаются на эту войну палачами.
— Кай! – Ляля хватает меня за локоть, и я рефлекторно чуть не толкаю ее в ответ. Ко мне нельзя вот так, сзади и с разбега. – Пожалуйста, Кай!
Но я не останавливаюсь, только ускоряю шаг, на ходу выуживая из кармана зажигалку и закуривая единственную сигарету.
Дым наполняет легкие, выгребает злость будто ковшом, и я с облегчением выпускаю его наружу. Еще пара глубоких затяжек – и можно притормозить. Ляля, запыхавшись, подбегает следом, виснет на мне, рыдая в плечо. Противно-липкая, отчего-то громоздкая, словно перезревшая и размягченная груша.
— Зачем ты так с ним?! – тут же взрывается упреком. Слез, как и не было, карие глаза горят злостью. – Я же просила держать рот на замке!
Вот поэтому ни о каких «нас» не может быть и речи, потому что у нее есть лишь ее в задницу поцелованное «Я».
— Пошла ты на хуй! – ору в ее перекошенное лицо. – Вали к папаше!
Она пытается дать мне пощечину, но я легко отбиваю ее руку и на всякий случай делаю шаг назад, потому что она попробует снова, а я, каким бы придурком ни был, никогда не ударю женщину даже если она, как распоследняя сука, сама лезет в драку.
— Кай! – Она машет кулаками с таким остервенением, что становится почти смешно. – Ты мудак! Ненавижу тебя! Чтоб ты сдох! Придурок! Тварь! Урок!
Она попадает лишь по воздуху, поздно соображая, что я успел перейти на другую сторону дороги.
Мне даже не нужно оглядываться, чтобы знать, что будет дальше. Она вернется, сядет в свою жутко-дорогую «Ауди» и будет несколько дней тусить, не просыхая, названия мне посреди ночи, чтобы пьяным голосом сказать, какое я говно. И мне глубочайше плевать с кем она будет, потому что через эти пару дней Ляля снова придет ко мне.
