Говорите, крестик закопали? Значит, можно поймать отголоски молитв и ритуала.
И он словно принюхался… и нашёл. Пошёл вперёд, я следом. Шёл-шёл, свернул к могучим соснам.
— Вот здесь, — кивнул.
Я глянула — и впрямь, тут рыли снег. Видимо, сегодня.
— Знаете, что делать? — спросил он меня.
— Да, случалось дважды.
— Замечательно. Делаем вместе. Откройтесь — ну, насколько сможете. И зовите тоже. Вдруг у нас получится звучать в унисон? — усмехнулся он чему-то.
Я кивнула, сбросила варежки, повисшие на верёвочке, и приготовила руки.
Он начал — и я подхватила.
Мне доводилось выполнять какие-то магические действия вместе с кем-то, и я знала и умела. С Афанасием Александровичем было… надежно. Он ведёт, я следую за ним. С Аркадием Петровичем — как-то так же. С Авениром, пожалуй, больше и чаще всего — там это было как спор, кто кого. Кто сильнее и кто точнее исполнит. И с однокурсниками тоже.
А сейчас я поняла, о чём говорил Соколовский — что можно и в унисон. Мы определённо звучали в унисон — это вообще можно так назвать.
Вместе и на равных. Зов наш плескался в морозную ночь, и Петруха не смог не ответить. И казалось мне, что он изумлён весьма.
— Говори, — разрешил Соколовский.
— А вы чего пришли? Я же всё сказал! И крестик мне вернули, хорошо стало. Ещё чуть — и я б уже не услыхал, далеко б ушёл. И не смог вернуться.
— Сейчас уйдёшь, — кивнул Соколовский. — Тебя больше не держит ничего, выходит?
— Ничего, — подтвердил тот.
— Вот и славно. Тогда скажи нам вот что: те, кто увёл тебя, кто они и откуда?
— Нездешние, — покачал тот головой.
— Поели да ушли, дальше, других дураков искать.
Вот как, значит.
— Просто ушли, и больше никого не тронули?
— Нет, вот-те крест.
— А Ванька Рябой? — встряла я, так звали того местного дурачка, свидетельство о страшной смерти которого мы с Зиминым нашли в здешних бумагах.
— А, вона чо вам надо! Но это не они, это вовсе не наши, не с этой стороны. Это среди ваших кто-то, богом клянусь!
Мы с Соколовским переглянулись. Верить? Да вроде бы в таком деле не обманывают?
— Благодарим тебя, — кивнул он Петрухе.
— Ступай, куда положено, и царствие тебе небесное.
— Благодарствую, господа хорошие, — кивнул тот и пропал.
— Вот видите, Ми… хаил Севостьянович, — я очень не сразу поняла, что тоже запнулась на имени. — Это кто-то живой.
— Живых-то ещё поболее будет, чем нежити, — он натянул засунутые за пояс шубы перчатки. — Так и есть, живые. Или живой. А у вас славно придумано — варежки на верёвочке. Не потеряются.
