В тот год сам Соколовский еще не был не то, что в Сибирске, а и на службе в целом, потому что добирал знания и впечатления в Паризии, на тамошней кафедре некромантии. Сейчас, к слову, профессор Саваж не смог помочь ему ничем — он тоже, как и профессор Пуговкин, не сталкивался раньше с таким дивом.
— Меня тогда там ещё не было, Болотников служил первый год, а тогдашний глава магической управы особого значения происшествию не придал, — продолжал Соколовский.
— И что же, — проскрипел Бельский, — заставило вспомнить те события?
— Так вот жертвы, Фаддей Петрович, и жертвы точно в таком же виде.
И столь же безнадёжны для следствия, обычного и магического. Следов на теле нет, на посмертном допросе молчат.
— И что же, вы думаете, то существо где-то отсиделось восемь лет и вернулось?
— Я не знаю, что и думать. А те, кто с ним встретился два дня назад — те думают, конечно, — и дальше пришлось рассказать, что он понял и осознал о той встрече.
— Всё верно, и очертания размытые, и хвостов несколько, и кровь они пьют, всё так, — кивал Бельский.
— Вы сталкивались? — нахмурился Соколовский.
— Сталкивался. Это ко мне тогда везли демона, по моей настоятельной просьбе.
— Рехнулся? — ласково спросил Бельского Яков Львович. — Жить надоело?
— Отчего же сразу жить надоело? — усмехнулся Бельский. — Может быть наоборот, хотелось в жизни новых горизонтов? Вот и решил, что произведу недурственное исследование, какого никто не производил. Книгу напишу.
— И как же? — осведомился Соколовский.
— Написали?
— Так вот нет, — покачал головой князь. — Писал-писал, да не написал. Не вышло. Не хватило чего-то, а чего — не знаю.
— Рассказывайте, Фаддей Петрович, не томите, — вступил Мезенцев. — Откуда взялось чудище, чего ради его к вам везли и чем всё закончилось.
— Везли ради опытов, я верно сказал. Понимаете, мне доводилось бывать на Востоке, и не раз, и там весьма разное слышать и читать. В том числе — что такие вот существа исполняют желания, если вдруг окажется, что у тебя есть над ним власть.
Вот и я хотел… чтоб он исполнил желание.
— Он? — нахмурился Соколовский.
— Он, он. Цинь-Цинь его звали, и мне даже показалось, что мы подружились… впрочем, ненадолго показалось. Потому что он, конечно же, обманул. Его видимый облик иссох, хвосты истаяли один за одним, а потом остался один лишь непокорный дух… который невозможно уничтожить, но утративший тело и способность к превращению более не опасен. Я позволил ему уйти… и он ушёл.
