Страйк сказал Робин “дочь Джонатана Уэйса” и переключил свой мобильный на громкую связь, чтобы она могла слышать, что происходит.
— О, отлично, — сказал он. — Вы получили сообщение, которое я оставил на станции?
— Да, — сказала она. — В чем дело?
— Во Всеобщей Гуманитарной Церкви, — сказал Страйк.
После этих слов наступила абсолютная тишина.
— Вы еще там? — спросил Страйк.
— Да.
— Я подумал, не захотите ли вы поговорить со мной, — сказал Страйк.
Опять тишина: Страйк и Робин смотрели друг на друга.
Наконец из телефона донеслось односложное слово.
— Зачем?
— Я частный…
— Я знаю, кто вы.
В отличие от акцента ее отца, акцент Эбигейл был чисто лондонским.
— Ну, я пытаюсь расследовать некоторые заявления, сделанные о церкви.
— Чьи заявления?
— Человека по имени Кевин Пирбрайт, — сказал Страйк, — который, к сожалению, уже умер. Он когда-нибудь вступал с вами в контакт? Он писал книгу.
Наступило молчание, самое долгое.
— Вы работаете в газете? — подозрительно спросила она.
— Нет, для частного клиента. Я подумал, не будете ли вы рады поговорить со мной. Это может быть не для протокола, — добавил Страйк.
Последовало еще одно продолжительное молчание.
— Алло?
— Я не знаю, — сказала она наконец. — Мне нужно подумать. Я перезвоню вам, если… Я перезвоню вам позже.
Связь прервалась.
Робин, осознав, что задержала дыхание, выдохнула.
— Ну… не могу сказать, что я удивлена.
Если бы я была дочерью Уэйса, я бы тоже не хотела, чтобы мне об этом напоминали.
— Нет, — согласился Страйк, — но она была бы очень полезна, если бы согласилась поговорить… Кстати, вчера, после твоего ухода, я оставил сообщение для жены Джордана Рини. Отследил ее до места работы. Она маникюрша в заведении под названием Kuti-cles.
Он проверил время на приборной панели.
— Нам, наверное, пора.
Когда Страйк нажал на звонок, они услышали собачий лай, а когда дверь открылась, жесткошерстный фокстерьер вылетел из дома так быстро, что пролетел прямо мимо Страйка и Робин, поскользнулся на мощеной площадке перед домом, развернулся, побежал обратно и начал подпрыгивать на задних лапах, истерично лая.
— Успокойся, Бэзил! — крикнула Нив. Робин поразилась ее молодости: ей было лет двадцать пять, и уже второй раз за последнее время Робин обнаружила, что сравнивает свою квартиру с чужим домом.
