— Да, но я не об этом хотел спросить, и позволь мне подчеркнуть, что, насколько я понимаю, тот факт, что ты и твой друг пытались предотвратить порку, говорит гораздо больше…
— Не делай этого, — сказала Эбигейл. – Не надо, блядь… не пытайся делать… ублюдки. Мне даже не позволено видеть личные гребаные кошмары.
— Я ценю…
— О, черт побери, — сказал Эбигейл. — Просто отвали.
Ты не “ценишь”. Ты ничего не знаешь.
Страйк мог сказать, что она сейчас плачет. Вследствие негромких звуков, доносящихся из телефона, и каменного взгляда напарницы, сидящей рядом с ним, он чувствовал себя не лучшим образом.
— Извини, — сказал он, не очень понимая, за что он извиняется, если только не за то, что впустил Барри Саксона в свой кабинет. — Я не собирался упоминать ничего подобного.
Я хотел спросить тебя о сестре Алекса Грейвса, Филлипе.
— А что с ней? — сказала Эбигейл осипшим голосом.
— Ты сказала мне, что твой отец заставил ее есть из его рук, когда мы встретились.
— Да, — сказала Эбигейл.
— Она тогда немного побродила по ферме, да?
— Пришла навестить своего брата, да, — сказал Эбигейл, которая явно старалась звучать нормально.
— Что ты делаешь на шоссе A40?
— Еду в Торнбери.
— Никогда о таком не слышала. Ладно, хорошо — я тебя отпущу.
И прежде чем Страйк успел сказать что-то еще, она повесила трубку.
Страйк оглянулся на Робин.
— Что ты думаешь?
— Я думаю, она хорошая, — сказала Робин. — Надо ехать.
Она включила двигатель и, дождавшись перерыва в движении, выехала на дорогу.
Они ехали минут пять, не разговаривая друг с другом. Стремясь создать более благоприятную атмосферу, Страйк наконец сказал:
— Я не собирался вспоминать о ее кошмаре. Я чувствую себя неловко из-за этого.
— И где же эта деликатность, когда речь идет о Флоре Брюстер? — холодно спросила Робин.
