Бой был ужасен: турки потеряли больше двухсот кораблей и десятки тысяч человек. А десять тысяч христианских невольников обрели свободу. В историю гребного флота этот бой вошел как последнее крупное морское сражение.
Селим был в отчаянии. К тому же в небе появилась комета: суеверный султан впал в оцепенение, ожидая конца дней своих. А итальянцы вздохнули свободно – торговля снова начала процветать.
К исходу третьего дня мы зашли в гавань города Римини.
– Здесь и стоять будем – торгом займемся, – решил Кондрат.
– А я тем временем подамся во Флоренцию, – объявил я в каюте.
– Это где же?
– От побережья в глубь страны.
– И чем же славна твоя Флоренция?
– Насколько я помню – фарфором и гобеленами.
– Что за диво?
– Вроде ковров, на стены вешают.
– По мне – так турецких ковров да персидских лучше нет.
Купцы отправились на местный рынок, я сопровождал их – как переводчик. Кондрат и Ксандр с удовольствием осматривали местные товары, щупали, расспрашивали о цене.
Решили завтра выложить на продажу свой товар.
Когда шли обратно, были купцы задумчивы.
– Чего приуныли, братцы?
– Страна теплая, боюсь – прогадаем мы с мехами, – кручинился Ксандр.
– Не беда! – нашелся я, чем ободрить купцов. – Страна и вправду теплая, только модницы меха не столько для тепла носят, сколько покрасоваться хотят, достаток свой явить. Только преподнести это надо суметь.
– Мы что же, торговать не умеем? – обиженно воскликнули купцы.
– В каждой стране свои особенности есть, – философски изрек я.
Купцы согласно закивали: вот и отошли от грусти-кручины, с ней много не наторгуешь, а я тоже в деле.
Я решил остаться дня на два-три – помочь друзьям с языком, ведь и у меня доля в товаре была, и я не мог оставаться безучастным.
Утром груженные товаром моряки потянулись на рынок. Впереди шли купцы и я. Заплатили пошлину на входе. Купцы бурчали: «Еще не продали ничего, а уже тратимся».
Разложили товар на прилавках. Местные шли мимо, поглядывали, но никто не интересовался. Прошел час, потом второй.
Купцы начали беспокоиться, и я решил вмешаться в процесс.
Увидев богато одетую синьору, я выскочил из-за прилавка, перекинул через руку отлично выделанную шкурку лисы, подскочил с поклоном к оторопевшей даме, извинившись, виртуозно накинул ей лису на плечи, отошел на шаг и, цокнув языком, заорал: «Брависсимо!» Схватив с чужого прилавка зеркало, я поднес его даме. Синьора взглянула на свое отражение, промурлыкала что-то вроде «очень мило», поправила лису.
