— Сейчас мы спровоцируем приступ мигрени, — предупредил врач, а босс протяжно застонал, предчувствуя новый ад. – Это необходимо, Андрей Павлович, для чистоты эксперимента.
Громов обреченно махнул рукой и лег ровнее, чтобы в порыве не схватиться за голову руками, в привычном жесте, и не сбить датчики, прикрепленные к его голове. В этот момент холодные пальчики коснулись его руки. Громов повернул голову и увидел ободряюще улыбающуюся ему Краснову, уверенно берущую его за руку, как до этого делал он.
Их пальцы переплелись, врач сделал знак, и Громов посмотрел на огромный осветительный прибор, нависший над его кушеткой.
Прожектор замигал, сначала медленно, всего лишь раздражая, потом часто, так часто, что виски Громова стало простреливать. Он застонал, дернул рукой, но кто-то сдержал его ладонь, крепко ухватившись за стиснутые пальцы.
К ярким вспышкам прожектора добавился звук трещетки и голова Андрея взорвалась болью! Он заорал, не выдерживая и свободной рукой хватаясь за голову, сбивая датчики, пытаясь встать с кушетки, чтобы согнуться пополам от непереносимого ада!
Кто-то звал его, кто-то укладывал обратно и удерживал за плечи, но он ничего не понимал, не слышал, не видел, погружаясь в омут дикой раздирающей боли.
Умереть! Лучше сдохнуть, чем чувствовать такое!
— Пристегивайте его ремнями, — резко выкрикивал врач. – Ты пока молчи, — указал он на Краснову, когда та следила за метаниями босса.
Громов стонал и чертыхался, крепко сжимал веки и челюсти. Лаборанты споро прикрепляли сорванные датчики и восстанавливали на оборудование показатели.
Только после врач повернулся к Красновой и приказал:
— Теперь говорите.
— Что? – смутилась помощница, а Громов на секунду замолчал, явно еще не в состоянии оградиться от приступа.
— Что вы обычно ему говорите?
— Обычно пою.
— Тогда пойте.
Арина зарделась, хорошо, что Громов видеть этого не мог. Петь ему в темноте – это одно. Петь на больничной кушетке, когда вокруг тебя еще слушают врачи и лаборанты – ну такое… Не частушки же горланить?
— Вам лучше начать, — предупредил врач.
– Если вы не специально продляете его мучения.
Краснова снова обернулась к боссу, видя, как побелели скулы, посинели губы и сразу осунулось лицо.
— Как хотела меня мать
Да за первого отдать,
А тот первый, ох, да неверный,
Ой, не отдай меня мать.
А тот первый, ох, да неверный,
Ой, не отдай меня мать…
— Чего стоим, рты раскрыли? – вдруг прикрикнул на лаборантов врач.
