И маленьких крали для такого черного дерьма, что и упоминать не хочется. Страна разваливалась, не до детей ей было тогда. Вот мы со старшими пацанами сколотили своеобразную банду, организовав что-то вроде охраны интерната.
– Что вы, с братками, что ли, дрались? – изумилась Настена."
"– Не дрались, – покрутил он головой и снова посмотрел куда-то вдаль. – Бились, как теперь говорят, по серьезке. Но, если честно, ничего бы у нас не получилось, и постреляли бы нас братки, как курят бестолковых. Мы же в боевых действиях и в настоящих битвах ни фига не понимали, нам виделась проблема просто, что там сложного-то – отлавливай придурков и колоти до кровавых соплей, чтобы неповадно было к нам соваться.
А оказалось, что это реальная война. Настоящая. Без дураков. И как на любой войне, здесь беспощадно убивали. А если учесть, что мы просто группа подростков, а на той стороне организованная братва, то исход был понятен заранее. Но нам повезло. Дело в том, что вместе со мной в интернат пришел преподавателем физкультуры бывший спецназовец, вышедший в отставку по ранению.
Это же интернат силовиков, в него свои кадры направляли. У нас половина преподавателей из бывших военных. Вот Силантич, как мы звали физрука, нас однажды ночью и поймал, когда мы собирались на охрану территории. Привел в свой кабинет и заставил выложить, за что мы тут воюем. Я рассказал реалии нашей жизни и объяснил расклады. Он сдавать нас директору не стал и запрещать ничего не стал, а взял руководство нашей бандой на себя, объяснив, что всех спасти невозможно, но своих надо спасать даже ценой собственной жизни.
И обучил многому. Мы как в осаде сидели, никого из детей за ворота не выпускали, разрешали им выходить только с опекунами, когда те за ними приезжали. А любые попытки проникнуть на территорию пресекали жестко. И махались всерьез, насмерть, и обстреливали нас, всякое бывало. Из наших никто не пострадал и не погиб, а из тех… это только Силантич знает, он за территорией самостоятельно действовал, без нас. Зато школу жизни мне довелось пройти там серьезную.
И никого из наших интернатских не украли, не выманили и не умыкнули. Не зря бились.
– Нос переломанный… – Настена нежно погладила пальчиком по его переносице. – Шрам этот… – провела она по брови – … и уши, – нежно по раковине уха, – прижаты к голове, как сломанные, это все оттуда?
– Нет, – хмыкнул Вольский, перехватил ее поудобней и поцеловал в переносицу. – Уши такие от рождения, от дедов-прадедов лихих достались.
