Но он весь был в эмоциях, которым, правда, не давал выхода, и это грозило перетечь или во много часов репетиций – до боли и в без того мозолистых пальцах, или в шумную тусовку с какими-нибудь очередными приятелями, или даже в бессонную ночь с какой-нибудь милой девушкой.
– Или сейчас, или не приезжаешь вообще, – зло сказал парень, вновь пиная забор. – Поняла?
– Что? – не поняла Настя, которая терпеть не могла и такого тона, и чьих-то приказов. – Ты в себе? Или пьян?
– Я в себе, – огрызнулся снедаемый ревностью Женька.
– Ладно. Понял. Могу не ждать, да?
– Да. До свиданья, – решила попрощаться с ним Настя.
– Почему он тебе нравится? – все же задал мучающий его вопрос Женька. Он прекрасно понимал, что обижает ее, и его это одновременно радовало (ведь она тоже делает ему больно!), и удручало.
– Кто он? – устало осведомилась Мельникова.
– Тот, кто рядом с тобой, – вновь вспомнил Хирург парня, подарившего его Насте проклятые розы.
– Ты идиот? – тихо, видимо, чтобы ее не слышали, спросила девушка.
– Да, я идиот, видимо, – с горечью подтвердил Женька.
– Рядом со мной учителя из школы, где я прохожу практику. Если ты больной – лечись. И не раздражай меня.
И Настя бросила трубку."
"– Уродство, – пнув напоследок забор, хрипло произнес парень, который прекрасно понимал, что ни на какой практике Насти нет. И он набрал номер другой девушки.
* * *Белые розы в магазинчике были, и выглядели они очень прилично. А пока я рассматривала их, Зарецкий, улыбаясь продавщицам, как заправский плейбой, махал гривой и смеялся.
Судя по блеску в глазах, одна из девушек понравилась ему – невысокая, стройная, черноволосая, белокожая и чем-то неуловимо напоминающая Белоснежку – не диснеевскую, а ту, которую я видела на картинках в книге братьев Гримм.
Ярослав болтал с ней непринужденно, почти по-светски, отвешивая легкие комплименты и ловя ее делано смущенные взгляды из-под длинных угольных ресниц. Я выразительно покашляла за его плечом.
– Выбрала? – поскучнел он, увидев за своей спиной меня.
– Выбрала. Белые ро…
Однако Зарецкий меня перебил.
– Белые розы. Двадцать штук, – сказал он спокойно, но вместе с тем с каким-то джентльменским достоинством, так, как будто бы покупать сразу двадцать довольно-таки недешевых цветов для него – плевое дело.
– Двадцать одну, – поучительно поправила я его из-за спины. Что за память?
– А, да. Двадцать одну белую розу, – махнул кистью Яр, даже не оглянувшись на меня и продолжая улыбаться Белоснежке местного разлива.
